Даша отходит от окна, склоняется над моей кроваткой, подтыкает одеяло.
Ложится рядом со Степой.
— У тебя с ним что-то б-б-было? — спрашивает Степа.
— Не говори глупости.
— Я п-п-просто очень тебя люблю. Ты же не собираешься с ним никуда ехать?
Она молчит. Степа придвигается к ней.
— Я очень устала, — говорит моя мама.
— Я его убью, — говорит мой папа.
— Я действительно очень устала. Утром поговорим.
— Утром я его пристрелю.
— Спи, ради Бога.
— Я утром пойду к нему и скажу, что он подлец. И я вызову его на д-д-дуэль.
— Как Пушкин, — говорит моя мама. — Ты же всегда хотел быть классиком.
— М-м-может быть, я бы и стал. Но теперь не стану. Потому что завтра утром я это сделаю. Я его убью, и меня посадят в т-т-тюрьму. Ты слышишь?
Моя мама молчит.
— Ты разве не знаешь? Офицеры сейчас опять стреляются на д-д-дуэлях. Это теперь п-п-происхо-дит сплошь и рядом. Традиции возрождаются. Как только у людей появилось оружие, так все и возрождается. Война в-в-вдруг дала чувство свободы. И я совершенно не боюсь. Потому что я тебя люблю. И потому, что так п-п-продолжаться не может. Я б-б-больше не буду смотреть, как эта сволочь за забором м-м-мучает меня и т-т-тебя. Я приду к нему утром с револьвером и скажу, что он мерзавец, и п-п-предложу стреляться. Если он не согласится, значит, он полное ничтожество, и можно будет не так все это остро п-п-переживать. А если согласится, я его убью как собаку.
Даша молчит.
Я заметил, что у женщин в нашей семье это особый дар — вовремя промолчать. Аристократический талант — промолчать. Это еще с Верочки повелось. Чернов мог с бухты-барахты ляпнуть черт знает что, а она молчала, и как-то обходилось. Варя молчала, когда Полонский защищал большевиков. Моя Нина вообще все время молчит. Если бы каждый раз они реагировали на наши слова и поступки, жизнь в Шишкином Лесу была бы невыносима. Но они умеют не реагировать — и вот уже сто лет живем.
— Или я его застрелю, и меня посадят, или он меня убьет, — повторяет Степа. — Я стрелял только раз в жизни, в тире, а он п-п-профессионал. Но это надо сделать. И я это сделаю. Это ужасно, нелепо, но я это сделаю. Потому что я не могу просто вернуться з-з-завтра на фронт и оставить здесь все как есть. Другого выхода у меня п-п-просто нет. Ты это п-п-понимаешь?
Даша не отвечает. Степа приподнимается, смотрит на нее и видит, что она уснула.
Луна выглянула из-за туч, бледный свет ее пробился сквозь оконные занавески и упал на Дашино лицо.
В эту ночь, в октябре сорок первого, на четвертый месяц войны, мы все ночевали дома, и эта ночь могла стать папиной последней.
Половина двенадцатого ночи. Земля сплошь засыпана осенними листьями. Стараясь ими не шуршать, одиннадцатилетняя Зиночка Левко пробегает через сад и пролезает к нам сквозь дырку в заборе.
Анечка читает с фонариком под одеялом. На гравюре в книжке голый Пятница стоит на коленях перед волосатым Робинзоном Крузо. Стук в оконное стекло. Анечка гасит фонарик, выскакивает из кровати, приникает к окну и видит в лунном свете возбужденное лицо Зиночки.
— Ты что?
Зиночка машет руками, объясняя, что пришла сообщить нечто важное. Анечка открывает окно.
— Честное сталинское — никому? — шепотом спрашивает Зиночка.
— Честное сталинское! — клянется Анечка.
— До самой могилы?
— Чтобы мне прямо сейчас сдохнуть.
— Хочешь, покажу настоящий клад?
— Где?!
— Вылезай.
— Ночью?!
— Клады всегда ночью. Ну, вылезай же!
— Мне попадет.
— Не хочешь — как хочешь.
— Подожди.
Анечка бежит обратно к своей кровати и начинает поспешно одеваться. «Робинзон Крузо» с кровати со стуком падает на пол. Макс в своей кроватке открывает глаза. Прислушивается.
Анечка начинает зашнуровывать ботинки, но, передумав, просто запихивает в ботинки шнурки. Спешит к окну.
— Анька, ты куда? — спрашивает Макс.
— Не твое собачье дело.
— Все будет сказано.
— Если наябедничаешь, — приблизив к брату лицо, яростно шепчет Анечка, — к тебе во сне придет черная кошка и выест твои глаза и язык, и ты будешь на всю жизнь слепой, без языка, ябеда-карябеда на костре вареная, засранец и фашист. Понял?
Макс испуганно икает.
Анечка вылезает из окна на балкон.
Макс, в длинной ночной рубашке, выбирается из кроватки, бежит к окну и смотрит ей вслед.
Анечка перелезает через перила балкона и, обняв столб, съезжает вниз.
Издалека доносится звук приближающегося поезда, потом вой немецких бомбардировщиков и грохот взрыва.
Стекла в окне дребезжат. Макс приседает на пол. Новые взрывы. Макс быстро ползет к двери и выскакивает из комнаты в коридор.
На лестнице темно. Макс топает вниз в гостиную. Здесь тоже совсем темно. Взрыв. Звякает в буфете посуда.
Из-под двери в мастерскую пробивается свет. Макс устремляется туда.
Окна мастерской плотно завешаны шторами. При свете керосиновой лампы Полонский работает у мольберта.
— Дедушка, я боюсь! — вопит Макс.
— А? Что случилось? — не сразу понимает Полонский.
На мольберте перед ним лист ватмана. На нем углем изображены развалины деревни, обгорелые трубы и дым пожарищ. Осенью сорок первого Полонский начал рисовать плакаты. Как я понимаю, это нас всех тогда и спасло.
— Что с тобой? — очнувшись от творческого транса, смотрит на Макса Полонский. — Ах, как хорошо... Очень хорошо... Послушай, друг любезный. .. Иди-ка сюда...
Ставит хныкающего от страха Макса на табуретку и начинает его рисовать. На листе ватмана, на фоне развалин возникает плачущий деревенский мальчик в рваной обгорелой рубашке.
Опять взрыв.
— Миша! — кричит из коридора Варя. — У тебя же свет горит! Бомбежка! Погаси немедленно свет!
— Да-да. Я сейчас. — Быстро работая углем, Полонский поглядывает на плачущего Макса. — Молодец. Умница. Еще чуть-чуть поплачь...
— А папин револьвер дашь? — сквозь слезы спрашивает Макс.
— Дам. Все дам, только постой еще так...