Она встает и, нетвердо ступая, как была без панталон, выходит из своей комнаты.
Приемник в гостиной дома Левко продолжает передавать репортаж с открытия Волго-Донского канала. Вновь и вновь звучит бодрый марш Дунаевского. Зина входит в гостиную и, пытаясь попасть в ритм марша, начинает кружиться по комнате.
Потом громко хохочет и выбегает на улицу.
Макс видит в окно, как Зина, подставив лицо солнцу, кружится в саду. Потом она бежит к забору и пролезает в дырку на участок Николкиных.
Макс выскакивает из своей комнаты и скатывается вниз по лестнице. Спрыгивает с крыльца, оглядывается. Зины не видно.
Стрекочут кузнечики. Я сплю в гамаке.
Всматриваясь в заросли кустарника, Макс идет через сад и замечает Зину только в тот момент, когда чуть не наступает на нее.
Она лежит на спине в траве, раскинув руки, голая, окруженная флоксами и лилиями. Смотрит на Макса с идиотской улыбкой.
— Что с тобой, Зина, а? — осторожно спрашивает Макс.
— Я красивая?
Он делает шаг назад, но она быстро ловит его за ногу.
— Максик, ты меня любишь? — Целует его ногу. — Ну вот, теперь все.
— Ты чего? — пугается Макс.
— Теперь все. У меня от тебя теперь будет ребеночек.
— Анька, иди скорей сюда! — кричит Макс. Зина отпускает его ногу и начинает тихонько по-собачьи скулить.
Макс пятится прочь, но острое чувство жалости превозмогает страх. Он снимает с себя майку и, стараясь не смотреть, укрывает ею голую Зину.
Аня подходит и испуганно вскрикивает.
— Позови наших, — говорит Макс.
Она убегает. Зина смотрит в небо и скулит. Макс приседает рядом, гладит ее руку, успокаивая. Подходят встревоженные Варя и Полонский.
— Почему она здесь? Надо же сказать Левко, — говорит Полонский.
— Он уехал, — говорит Варя.
— Я вызову «скорую»? — спрашивает Макс.
— Нет, нет, этого без него нельзя делать, — говорит Полонский.
Макс гладит Зинину руку. Она тихо скулит.
В пятьдесят втором году нам уже провели телефон. Ни у кого вокруг телефона не было, а у нас был. «Скорую» можно было вызвать, но Полонский боялся вызывать без ведома Левко.
— Это у нее просто нервное, — говорит Полонский. — Ей надо отдохнуть, выпить валерьянки.
— Пусть отдохнет у нас, — говорит Варя.
— Почему у нас?
— Потому. Нельзя же ее одну оставлять. Аня, помоги мне.
Вдвоем с Аней они помогают Зине встать и ведут ее к дому. Зина не сопротивляется.
Завернутая в простыню, она сидит на кровати в комнате на втором этаже. Аня и Варя поят ее валерьянкой. Макс стоит рядом. Зина берет его за руку и целует ее. Макс свою руку у нее осторожно забирает.
— Меня никто не любит, — расслабленно улыбаясь, говорит Зина Ане.
И вдруг с диким криком бросается к окну и выпрыгивает в него со второго этажа.
Макс и Варя выбегают из комнаты.
Аня остается одна. У нее совершенно мертвое лицо, как в ту ночь, когда Зина показывала ей клад.
Санитары выносят из калитки Николкиных носилки с привязанной к ним истерически смеющейся Зиной. Задвигают носилки в машину «скорой помощи».
Соседи выглядывают из своих калиток. «Скорая» уезжает. Макс смотрит вслед.
Через год Зину подлечили, и Левко выдал ее замуж за капитана. Потом у нее родились дети, Женя и Павел. Потом ей опять стало хуже. Но это было потом, а в тот день Полонский решил, что жизнь кончилась.
Варя смотрит, как, заламывая руки, он расхаживает по комнате.
— Я же говорил — это не наше дело. Надо было отвести ее домой. Он же не хочет, чтобы все знали о том, что она сумасшедшая. Теперь все про это знают, и он нам не простит. Теперь он меня посадит. Степа недоступен, а меня он сгноит.
— За что он тебя сгноит?
— За мои картины.
— Ты совсем сумасшедший.
Нет. Полонский сумасшедшим не был. В России могли сгноить всегда и любого.
— Миша, — успокаивает моя бабушка моего дедушку, — ты же народный художник СССР, лауреат Сталинской премии, автор знаменитых портретов Ленина. Никто тебя не сгноит.
— За это меня и посадят. За Ленина.
— Миша, что ты несешь!
— Варя, ты ничего не понимаешь, — говорит Полонский свистящим шепотом. — Сталин восстанавливает империю. Сперва он вернул погоны в армии, теперь ввел форму в школах и даже в министерствах. Все как в царской России. Возвращаются все внешние атрибуты империи. Даже деньги! Вот! Вот! Это же только слепой не видит! — Полонский вытаскивает из ящика буфета две денежные купюры. — Это царская сторублевка, а это наша, новая. И все делают вид, что они не похожи! Но это одно и то же! Тот же рисунок, та же композиция, тот же размер!
— Ну и что?
— А то, что Сталин ненавидит революцию и восстанавливает то, что было до нее. Это не замечают только слепые. Сталин стремится к порядку, а все, что связано с Лениным, — хаос и террор. Ленин скоро отовсюду исчезнет, и за мое увлечение Лениным меня посадят, не говоря уже о том, что в молодости я был абстракционистом. Абстракционизм — это тоже революция.
— Миша, ты это все всерьез? — вопрошает моя бабушка.
Да, это было всерьез. Не так давно вышло постановление ЦК по вопросам литературы и искусства с обличением Ахматовой, Зощенко и других. До художников дело еще не дошло, но мой дед чувствовал, что дойдет, и чуть не умер от страха. Однако он прожил еще десять лет и умер от страха только после того, как искусством занялся Никита Сергеевич Хрущев.
3
Шестьдесят второй год. Среди выставленных в Манеже картин висит портрет Вари работы Полонского, состоящий из разноцветных треугольников и ромбов. У портрета плотная толпа людей в темных костюмах. Среди них испуганный Степа. В середине толпы разглагольствует возмущенный Хрущев:
— Это же педерастия в искусстве, а не искусство! — визжит Хрущев. — Так почему, я говорю, педерастам десять лет дают, а этим орден должен быть? Почему?
Стоящие вокруг издают гул одобрения и аплодируют.