А оно — это завтра — пришло неотвратимо. Наперсток-то, избежавший все-таки смерти, привел сюда отряд красноармейцев под командованием Николеньки Перепреева — родного брата Тани.
«— Как, ты здесь? Татьяна… Тебя Зыков украл? Да?
— Нет… Я сама пошла к нему…
— К нему? Сама?! — лицо юноши вытянулось, и сама собой поползла на затылок шапка. — К Зыкову?!»
Этому удивляется не только брат Тани, но и читатель.
Почему, действительно, к нему — разбойнику и садисту, видевшая его злодеяния, творимые в городе, все же пришла тихая, скромная и красивая девушка Таня? Больше того, несмотря на все уговоры брата оставить Степана сейчас, когда того должны были тут же расстрелять, Таня вместе с ним приняла смерть.
Закономерно ли это? Оправдано ли это всем ходом событий?
Думается, что нет. Автору захотелось, чтобы казнь Зыкова была хоть как-то скрашена. И весь материал, привлеченный для того, чтобы «очеловечить» смерть негодяя, выглядит нежизненным. В этом, думается, основной недостаток «Ватаги».
Критика в свое время отмечала порочные стороны этой повести: ее натурализм, несоответствие отображаемых событий историческим фактам. Вячеслав Шишков, видимо, понимал слабые стороны своей повести, так как во вступлении к «Ватаге» написал:
«Имея под руками лишь разрозненные, неполные данные о зыковской ватаге, автор нашел возможным выключить историческую фактичность из плана своей работы и поставить в центре романа психологию масс, лишенных идейного руководства… Она была — эта зыковщина, она имела своих вожаков, но в ее жестоком разгуле и неизбежной ее гибели не следует искать типичных черт для всей сибирской партизанщины. Зыковщина — это горючая накипь в народном движении».
По словам В. Бахметьева, автор в начале 30-х годов коренным образом переделал «Ватагу», удалил из нее все, что противоречило исторической правде и уводило от реалистического показа событий. Переработанная рукопись погибла в Пушкине в 1941 году. Однако, раздумывая над критическими замечаниями по «Ватаге», над «зыковщиной», автор нашел исторически верный подход к отражению крестьянской войны XVIII века, что проявилось впоследствии в эпопее «Емельян Пугачев».
И все же «Ватага» представляет определенный интерес даже и в том виде, в каком она была опубликована: читатель понимает, как много поработал В. Шишков, прежде чем создать такие реалистические произведения, как «Угрюм-река» и «Емельян Пугачев». Однако нужно еще раз сказать, что Шишков глубоко заблуждался, представив Зыкова вожаком сибирских партизан и сделав из него какого-то искателя истины, в которой якобы слились старообрядческое и эсеровское правдоискательство.
Другим крупным произведением после «Тайги» является повесть «Пейпус-озеро». В ней отражены судьбы солдат и офицеров разбитой армии Юденича, бежавшей в буржуазную Эстонию. К созданию этой повести Вячеслав Шишков готовился тщательно, усердно собирая материал.
«„Пейпус-озеро“ движется медленно, — писал он В. Бахметьеву в январе 1924 года, — его надо проверить, как работу школьника первой ступени, написанную каракулями: наверное, масса ошибок против истины, в Эстонии я не был, а в таких случаях собственные глаза и уши надежней всякого воображения. Надо ознакомиться с работами об Эстонии, чтоб не получилось где-нибудь „развесистой клюквы“. Надо отыскать людей, бывших там во времена Юденича, надо повидаться с юношей, рассказ которого о своих скитаниях положен в основу повести».
Замысел «Пейпус-озера» возник в процессе поездок Шишкова по Руси в 20-е годы. Где-то в уездной Лужской глуши он отыскал своего юного героя — прообраз Николая Реброва, пережившего тяжелую болезнь — тоску по Родине.
Этот юноша своими немудреными, искренними рассказами вдохновил писателя. Вячеслав Шишков увидел в его характере что-то для себя новое, необычное и очень важное. Он и в этой повести, как и в большинстве своих произведений, пошел не по проторенной дорожке, а так же, как когда-то в Сибири, нехожеными путями.
Повесть эта написана не только на хорошо изученном историческом материале, но и с большим художественным мастерством. Каждый герой, а их там, как и в «Тайге», несколько десятков, наделен своими, присущими ему чертами характера. Все они, начиная от русских солдат, офицеров и генералов и кончая тружениками-эстонцами, — живые люди.