Я отлично понимаю, что Вам тяжело читать эти строки, но я не хочу Вас вводить в заблуждение, чреватое тяжелыми разочарованиями.
Всего Вам хорошего.
И не сердитесь на меня».
Это письмо, разумеется, оставило горький осадок в душе Лясоцкого. Он всерьез задумался над отзывом Шишкова, и когда прочитал в журнале «Красная панорама» автобиографию писателя Шишкова и те требования, которые он предъявлял к себе как к писателю, то не стал спешить с новыми рассказами, а начал внимательно читать Горького, самого Шишкова, учился у них писать…
В письме к П. С. Богословскому в марте 1926 года Шишков, посылая ему черновики первых частей романа «Угрюм-река», сожалеет, что не окончил его три-четыре года тому назад, когда было, мол, больше сил, а теперь вот приходится «раскачиваться». Через месяц в письме к М. Горькому Шишков сообщает: «С 1920 года я пишу с большими перерывами — по году и больше — роман „Угрюм-река“. Примечательно то, что наши с Вами романы внешне совпадают. (Речь идет о романе М. Горького „Дело Артамоновых“. — Н. Е.). У меня тоже изображено семейство купцов-сибиряков. Данило Громов — дед-разбойник, умирая, оставляет наследство сыну-пьянице, Петру. Сын Петра — Прохор Громов — гений, делец, на голом месте в тайге строит заводы, фабрики, оживляет огромный район и, в зените своей славы и могущества, гибнет. Сознание, что дело ради дела, что дело, не одухотворенное высокой идеей, а основанное лишь на эксплуатации другого, это сознание создает в его душе крах… Самое же главное, скрытое главное — идет с самого начала, и главное это — Угрюм-река, т. е. Жизнь, в широком понимании этого слова».
В письме к П. С. Богословскому от 11 февраля 1931 года Шишков отмечает, что продолжает писать «Угрюм-реку». «Вот беда! Не дай бог плыть по большой реке». Но к концу года в письме к Петрову он с радостью пишет: «Кончил „Угрюм-реку“, дал себе отдых. Наслаждаюсь, еще и еще раз перечитывая со смыслом „Войну и мир“ гениального Толстого».
После поездки на Урал у Вячеслава Яковлевича зародилась мысль писать большой роман об этом замечательном крае: «Мечту об Урале не оставил. Буду писать с самых азов, не с Демидова и Петра Первого, а с мамонтов, пещерных жителей — вкратце, конечно, но чтоб было занятно и чтоб весь Урал был со дня создания до наших дней. Главный удар — на наших днях. Если писать сжато, беря от веков „ударные“ страницы, то и тогда роман выйдет больше „Угрюм-реки“».
Весной 1932 года Вячеслав Шишков принес в редакцию Ленинградского издательства художественной литературы сборник «Шутейные рассказы». В ту пору рассказы показались нам «старомодными», не соответствующими духу времени. Но среди этих уже известных широкому кругу читателей произведений, написанных в юмористической, свойственной для Шишкова манере, резко выделялся и по жанру и по содержанию нигде не публиковавшийся ранее рассказ под названием «Громов».
Мне, тогда еще неискушенному редактору, все же не трудно было определить, что это новое произведение является отрывком из какой-то большой повести или романа. Во всяком случае, «Громов» привлек мое внимание, и я, перечитав его несколько раз, стал готовиться к беседе с Вячеславом Яковлевичем. Вскоре эта беседа состоялась. Вячеслав Шишков приехал из Пушкина, чтобы справиться о судьбе своей рукописи.
Разговор у нас был сердечным, искренним и, конечно, не о сборнике, а о новом произведении «Громов». Я, разумеется, не высказал Вячеславу Яковлевичу своего отношения к шутейным рассказам, да этого и не требовалось. Я был захвачен новой вещью, ее социальным звучанием и какой-то большой, хотя еще и не совсем ясной значимостью. Свои впечатления о «Громове» я высказал Вячеславу Яковлевичу с откровенной радостью. Автора, разумеется, все это живо интересовало; мнение первого читателя было для него весьма важным.
Оказалось, что «Громов» — это маленький отрывок из большого романа, над которым писатель работал с перерывами более двенадцати лет, что роман вчерне написан и вот автор не знает, подошло ли время его печатать. Произведение это никакому издательству автор еще не предлагал; а кроме жены, Клавдии Михайловны, отдельные главы романа читал только Алексей Толстой.
На меня смотрели прищуренные, улыбающиеся, умные глаза Вячеслава Яковлевича. Они как бы определяли, спрашивали… «Вот роман, ну и что ж? А что мы станем с ним делать? Ведь его надо читать, оценивать его идейные и художественные достоинства, решать вопрос об издании. А кто это будет делать? Не вы ли, молодой человек? А можно ли вам доверить такое важное и ответственное дело?»