Вячеслав Яковлевич принимает активное участие в делах Союза писателей. В его небольшой комнатке иногда проводились заседания правления Ленинградского отделения, где обсуждались насущные дела литераторов во фронтовом городе. Между тем с каждым днем жить и трудиться в Ленинграде Вячеславу Яковлевичу становилось все тяжелее и тяжелее. Пришла холодная и голодная зима. С наступившими морозами замерз водопровод, остановились трамваи, прекратилась подача света… Во всем был недостаток. Не хватало даже спичек. «Экономя их, — рассказывает Клавдия Михайловна, — Вячеслав Яковлевич каждую спичку старался разделить на две половинки. Иногда из этой затеи ничего не получалось — головка спички рассыпалась… От недоедания, холода, бомбежек, артиллерийских обстрелов Вячеслав Яковлевич побледнел, исхудал, ссутулился. Трудно было ему и всем нам переживать условия блокады».
Не раз предлагали Вячеславу Яковлевичу уехать из Ленинграда в тыл, где можно было относительно спокойно работать. Но Шишков об эвакуации и слушать не хотел. Он понимал, что нужен людям, защищавшим насмерть город Ленина.
В эти тяжелые дни борьбы с врагом важно было ободряющее слово писателя-бойца, необходима шутка. И он пишет «шутейные» рассказы: «Печенка», «Дуэль», «Люстра», «Воздушный бой», работает и над очерками. Вот описание воздушного налета: «Жутко завыла сирена, за ней другая, пятая, двадцатая. И слышится человеческому уху: город заплакал. Да, город на всем своем огромном протяжении начинает плакать. И через мгновение вы чувствуете, что в этом стонущем завывании сирен, в этом плаче нет уныния, нет безнадежной покорности своей судьбе, нет отчаяния, в нем есть боевой вызов врагу, лютая к нему ненависть».
Почти те же слова говорит Павлик — герой повести «Да здравствует жизнь!», отражающей дни блокады: «Дети побежали. Было темно. Визгливый вой сирен то усиливался, то ослабевал. И Павлику казалось, что весь Ленинград заплакал.
— Слышишь, как плачет город! — бросил он спешившей за ним сестренке.
— Да… Ему сейчас будет больно. Его будут разрушать.
Нет, город не плакал. Город-герой звал к защите, к мщению…»
Эти произведения и были неоценимым вкладом писателя-патриота в оборону великого города. «Меня как-то бодрит мысль, что вы здесь, — пишет Шишкову из больницы писатель Иван Кратт. — Очень вдруг захотелось Вас увидеть, особенно сегодня».
«Мы все, ленинградцы, — говорил профессор Томашевский у гроба Шишкова, — помним его строгую фигуру, его выдержку и терпение в эти дни испытаний: общение с ним вселяло бодрость в тех, кто ее терял. Неизменное человеческое отношение ко всем, большая внутренняя дисциплинированность и та атмосфера тепла и уюта, которая всегда его окружала, — все это было так нужно, необходимо в это тягостное время».
В самые голодные и холодные дни блокады к Шишковым приходили писатели, друзья, знакомые, и всегда они находили в этой семье душевное успокоение, могли надеяться на моральную поддержку и посильную помощь.
«Я с семьей перебрался в Ленинград немного раньше, в середине августа, — пишет врач А. В. Пилипенко, — перед лицом общего бедствия Шишковы свои интересы считали ничтожными, а потому махнули рукой на все имущество…»
Вячеслав Яковлевич не изменил своего образа жизни. Его измучивала только бомбежка. Бомбы и снаряды часто рвались в этом районе; одна угодила в дом. Травмировалась психика, и нелегко приходилось Вячеславу Яковлевичу спускаться с пятого этажа в бомбоубежище, иногда по нескольку раз в день. Сказывалась уже и ограниченность питания, и Вячеслав Яковлевич и Клавдия Михайловна сильно похудели, но тем не менее при встречах выставляли на стол все, чем можно было угостить; а когда я было отказался от чая и еды, говоря, что сыт, Вячеслав Яковлевич заявил, что меня нужно «заснять, заснять, как единственного сытого человека».
Тяжелая зима, небывалые лишения, подходивший к концу седьмой десяток лет не могли не сказаться на здоровье Вячеслава Яковлевича. Его силы, его неутомимая энергия иссякали. По настоянию друзей Вячеслав Шишков наконец согласился выехать из Ленинграда. 1 апреля 1942 года вместе с семьей он навсегда покинул любимый город.