Из высказываний самого автора романа мы лишний раз убеждаемся, как кропотливо, поистине титанически трудился он над «Пугачевым». «…Написание исторического произведения, — пишет Шишков в статье для „Огонька“, — дело ответственное и трудное: здесь творческая фантазия автора почти скована бывшим ходом самой истории. Изображать виденное, наблюденное много проще, чем живописать то, что автор не мог видеть. Для верного описания эпохи необходимо знать ее во всей подробности, чтоб не впасть в грубую ошибку против исторической правдивости Необходимо изучить причины, породившие то или иное явление ушедшей эпохи, чтоб иметь возможность произвести анализ всего события в целом и сделать общий вывод. Характеры и душевные движения действующих лиц должны быть раскрыты подчас не так, как хочет того автор, а в подчинении логике исторической необходимости. В разговорном языке я даю некоторую стилизацию тогдашней речи, пользуюсь языком комедий Фонвизина, Веревкина и другими источниками, а также фольклором и отчасти записями показаний участников мятежа. Был бы неоценимый для писателя клад, если б эти показания записывались дословно, но, к сожалению, они дошли до нас лишь в изложении допрашивающих».
В январе 1943 года президиум Союза советских писателей выдвинул первую книгу «Емельяна Пугачева» на соискание Сталинской премии.
Между прочим, Вячеслав Шишков противился этому. Он считал это выдвижение преждевременным, так как роман не был еще окончен. «Судить о кафтане, — говорил он, — следует не тогда, когда он еще в руках мастера, а тогда, когда кафтан на плечах».
Роману «Емельян Пугачев», как известно, была присвоена премия первой степени в январе 1946 года.
Между тем приближался юбилей писателя — его семидесятилетие. Гослитиздат решил переиздать в Ленинграде роман-эпопею «Угрюм-река», а в Москве — первую книгу «Емельяна Пугачева».
То, что в условиях военного времени, при таком безбумажье, выпускались в свет две большие книги, Шишков считал для себя весьма большой честью. Все это ободряет и окрыляет писателя. Он трудится с прежним упорством. На него надвигаются одновременно многие дела, и ни одно нельзя отложить. «Журнал „Октябрь“ начинает печатать вторую книгу „Емельяна“, — замечает Шишков, — давай рукопись, — правь, чисти, редактируй. В „Советском писателе“ выходит книжка рассказишков — новая забота. Там же пойдет отдельной повестью приключение ржевского купца Долгополова под названием „Прохиндей“, — большой эпизод, целиком во вторую книгу „Пугачева“ не влезающий».
У Шишкова просят рассказы. Намечается переиздание первой книги «Емельяна Пугачева» летом, а вторую предполагается издать осенью и к концу года.
«Как я рад, — пишет Шишков в письме к П. Богословскому, — что Вы, такой знаток, такой ценитель художественной литературы, хорошо отзываетесь об отрывке в „Октябре“. Начало второго тома всем нравится, даже, к моей радости, понравилось в Кремле.
Узнав об этом, я прямо-таки ощутил себя восхищенным живьем на небо. Наконец-то и на моей темной улице праздник.
И вот пошла работа — экстренно, экстренно! С редактором, моим другом Бахметьевым, начали пересматривать 700 страниц книги. Покорпели, попотели изрядно. Я работал до изнеможения. Но работа радостная…
И радость за радостью: на днях получил от Ленинградского Союза писателей телеграмму, президиум поздравляет меня с наградой: медалью за оборону Ленинграда. Неожиданно, ошеломляюще. Ну, эту награду, без хвастовства скажу, я выстрадал, работая в голоде, холоде, среди всех прелестей блокады над „Емельяном Пугачевым“ и над рассказами на военные темы…
А третья радость — получил квартиренку в чудесном доме писателей. Квартира самостоятельная, великолепный газ, вода, электросвет. Сегодня пробовали отопление, все батареи были горячие. Вчера праздновали новоселье, за столом было 14 человек».
Обрадовали, разумеется, Вячеслава Яковлевича появившиеся в печати положительные статьи о первой книге «Емельяна Пугачева». Большие художественные и исторические достоинства, мастерство и огромный труд писателя-патриота отмечали многие газеты и журналы, например, такие, как «Большевик», «Новый мир».