– Что, лоб неровным оказался у бедняги или фильмов насмотрелся?
– Это неважно, – махнул он рукой.
– Значит, вы с Макаром Афанасьевичем как бы шли параллельными курсами?
– В смысле? – не понял он.
– Он оперировал глубоко, на внутренних, так сказать, органах. А ты был специалистом по поверхностным разрезам. Ты удалял выпуклости на теле, вернее – на телах. Срезал лишнее с бедер, с груди, с ягодиц…
– Ну да, ну да… Додумались. Можете праздновать победу, верно, – ухмыльнулся он. – Что дальше?
– Дальше? Хорошо, пойдем дальше, – я прочертил в воздухе несколько параллельных прямых. – Эффекта «спрямления» все равно не наблюдалось, как ты ни старался. Тела не выпрямлялись.
– А это откуда вам известно?
– Это ж очевидно! – я снова сел в кресло. – Исправить творения матушки-природы еще никому не удавалось. Навредить конкретному человеку – удавалось, но исправить – никогда! И тебя это очень раздражало. Тут ты усматривал чудовищную несправедливость. Гениальный твой замысел не находил воплощения.
– Не скажу, чтобы очень, но раздражало.
– А что раздражало очень?
– Раны нагнаивались. Антибиотиков всем не хватало. Вот это раздражало всерьез.
– Понимаю, – кивнул я сочувственно. – Такой гениальный план, можно сказать, изобретение – и все могло рухнуть в одночасье из-за какой-то банальной инфекции. Антибиотики тоже доставал Макар Афанасьевич?
– В последнее время все реже. Цены начали кусаться, кризис в стране, экономика дышать на ладан стала. Поэтому обходились народными средствами.
– Можно узнать, какими именно?
– Чистотел, череда, календула, – он осуждающе посмотрел на меня. – Будто вы сами не знаете! Не прикидывайтесь!
– Но осложнения все равно наступали. Как вы думали справляться с ними в дальнейшем?
– Об этом мы еще не говорили. Не успели. Меня схватили, что стало с больными и с Макаром Афанасьевичем – неизвестно. Вы все знаете… Только как вы до этого додумались?
– Увидел твои чертежи на полу в сердечно-сосудистом центре. В других лечебных учреждениях такого не встретишь никогда. Я даже представил, как ты работал. Сначала на теле рисовалась идеальная фигура. Скажем, на животе – квадрат? Или ромб? – я замер, глядя на него, в ожидании подсказки.
В этот момент он мне напомнил загнанного в угол зверька. Глаза бегали туда-сюда, пальцы, губы – все шевелилось, вздрагивало, жило отдельной жизнью. От рассказчика, который так интригующе излагал вчера нюансы своих отношений с одноклассницей, не осталось и следа.
Любой бы на моем месте сказал, что вчера я разговаривал с совершенно другим человеком. Куда делся Бережков-гипнотизер?
Мне стало немного не по себе. Передо мной сидел законченный олигофрен.
– На животе всегда трапеция, – неуверенно, по-ученически вспоминал он. – На бедре – прямоугольник. На особо крутых бедрах – параллелограмм. Квадраты я рисовал исключительно на ягодицах.
– А на груди? – поинтересовался я. – Что ты рисовал на груди?
– Ничего, так, сразу под корень…
Он показал, как это делал на практике. Увидев, я подумал, что никакого следственного эксперимента здесь не требуется – показано более чем убедительно. Я чувствовал, что наступает момент ключевого вопроса, заметного поворота в разговоре. Кажется, он не чувствовал подвоха.
– И тебя не смущало отсутствие какой-то изначальной прямолинейности в таком подходе, – почти по-дружески спросил я. – Ведь это женская грудь, не сорняк какой-то.
– Нет, не смущало, – буркнул он и принялся тереть обеими руками лоб, тем самым скрывая от меня свои глаза. – Почему это должно меня смущать?.. Ведь я… маньяк по-вашему, ведь так? Мясник, привыкший кромсать…
– Я такого не говорил, ты сам себя так назвал, чтобы не произносить настоящей причины, ведь мы добрались до нее?
– Ни до чего мы с вами не добрались, – руки с таким усилием терли лоб, что еще немного – и он бы задымился. – Все вы наговариваете. Вы всегда наговариваете.
– Нет, добрались, и ты это знаешь. Причина, по-моему, кроется немного в другом, – уверенно заключил я. – Вернее, совсем в другом.
– В чем?! В чем?! – завизжал он, замахав на меня руками. – В чем?
– В том, что ты не мог долго смотреть на обнаженную женскую грудь! Просто не мог, и все! – я медленно стал подниматься из-за стола. – Потому что перед глазами всегда стояла другая!
– Не надо, тетя Тамара! Тетя Тамара, не на-а-а-до-о! – заорал он, как ошпаренный, свалился со стула и пополз на четвереньках в угол кабинета. – Прошу! Пожалуйста, тетя Тамара, не надо!