– Костик, успокойся, – придав голосу максимум нежности, я вышел из-за стола и направился к нему. – Что случилось? Чего не надо?
Охранник приоткрыл дверь и застыл в проеме, как вкопанный.
Бережков лежал в углу, свернувшись калачиком, судорожно дышал, весь трясся и стонал, повторяя навзрыд одно и то же:
– Не надо, прошу!.. Тетя Тамара, пожалуйста!.. Как в прошлый раз, не надо.
– Что было в прошлый раз, Костя?
– Тетя? – чуть слышно спросил он. – Почему у тебя такой грубый голос? Как будто это не ты разговариваешь.
– Простыла немного, – неожиданно для самого себя ответил я. – Ты мне расскажи, чего ты не хочешь, как в прошлый раз?
– Я трогать их не хочу. Они такие большие, страшные, – Бережков зажмурился и вдобавок закрыл глаза ладонями, словно я пытался его ослепить. – Я их очень боюсь. Не надо, прошу тебя.
– Ты их трогал?
– Ты же сама просила. Ты же сама хотела!
– И тебе не понравилось?
– Нет! Нет, – прикрываясь от меня, словно я на него нападал, он начал мотать головой из стороны в сторону. – Мне… не понравилось! Не понравилось!!!
Разговаривать с ним дальше было бесполезно.
Запах ацетона
Либерман выключил диктофон, встал из-за стола, отошел к окну.
– Да, заварил ты кашу, Илья Николаевич!
– Мне кажется, – предположил я, пряча диктофон в карман, – мальчик подвергался сексуальному насилию со стороны тетки, у которой периодически гостил. Такую сцену представить страшно, не то что пережить в пубертатном возрасте. Тетушку полагалось привлечь в свое время.
Мы разговаривали в кабинете заведующего после моей последней беседы с Лекарем, делились впечатлениями, что называется, по горячим следам.
Давид Соломонович вернулся в кресло:
– Кстати, ни у кого из двух оставшихся в живых жертв, пардон, груди не отрезаны. И на телах лишь фигуры нарисованы… Вернее, давно смыты.
– Я знаю, он просто не успел воплотить…
– Это не может быть отвлекающим маневром? – насторожился Либерман. – Если расчертил – почему не резал?
– Может, и отвлекающий, – грустно вздохнул я. – Но отвлекающий от чего?
– От чего-то, – загадочно изрек Давид Соломонович, подняв вверх оба указательных пальца. – Чего мы с тобой пока не знаем! Даже не догадываемся. Мы пока на подступах.
– Может быть… В этом деле, как говорится, чем дальше в лес, тем больше шокирующих подробностей. И надо быть готовыми ко всему.
– Что ты имеешь в виду?
– Меня не покидает странное ощущение, что беседы наши с Лекарем развиваются не только по моему, но и по его сценарию. К примеру, вчерашняя, когда я забыл включить диктофон… Случайность это или он подстроил?
– И после которой курил в ординаторской, – лукаво подмигнул, перебивая меня, заведующий. – Таким образом, прокололся дважды! Я в курсе, учти!
– Немченко, борода многогрешная, что ли, наябедничал? – предположил я, фальшиво нахмурившись. – Ух, задам я ему!
– Не думай плохо про коллегу, – погрозил Либерман пальцем. – Я увидел с улицы, возвращаясь с кафедры, как ты куришь в форточку. Так что вчерашняя беседа?
– Вчера он был совершенно другим. Я бы сказал, вполне адекватным. Мне это кажется не только странным, но и жутковатым. Что, если его кто-то подверг нейролингвистическому программированию? Хотя бы тот же Макар Афанасьевич. Ведь это удобно и безопасно – иметь такого… раба. Покорность и раболепство, смотрит снизу вверх, восхищается, слепо подчиняется во всем. Кукловод его за ниточки дергает, тот играет то адекватного, то психа. Его то включают, то выключают.
– У нас не так много специалистов, кто обладает подобной методикой. Всех наперечет можно назвать, – Либерман озабоченно взглянул на меня. – Но мысль интересная, я тоже подумал об этом.
Мне уже приходилось беседовать с жертвами насильников. Насильник – как правило, всегда психопат, не задумывающийся о таких понятиях, как совесть, жалость, раскаяние. Для любой женщины встреча с ним – непоправимая психическая травма на всю оставшуюся жизнь. Однако насильники – все же не маньяки, хотя встречается сочетание и того, и другого. Но это так, сноска.
В нашем деле неизвестно, остались бы живыми женщины в подвале или нет, не загляни туда оперативники.
С одной из них я сейчас и беседовал. Женщину звали Валентина Завьялова. Ее муж встретил меня возле палаты и строго-настрого предупредил, что разговор будет происходить только в его присутствии и что по первому же требованию я должен покинуть палату без разговоров.
– Я свыклась с мыслью, – рассказывала она, переводя влажные от слез глаза с меня на мужа и обратно, – что уже никого не увижу: ни сына, ни Андрея, ни маму. Похоронила себя заживо. Просто самой последней попала в этот… концлагерь. Может, поэтому и восстановилась раньше остальных. Со мной, по сути, он ничего не успел сделать. Слава богу!