– И ты подошел к… Марии, отбросил простыню?
Он вдруг переменился в лице, глаза загорелись, начали «зыркать» по кабинету.
– Где, черт возьми… Вот она, – указав на пустой угол, он выкинул обе руки вперед. При этом звякнула цепочка наручников.
– Кто? – опешил я. – О ком ты говоришь?
Вскочив, он направился туда, куда указывал, кажется, забыв про меня начисто. При этом он зацепил стул ногой, уронил его, но не обернулся. В углу начал ощупывать несуществующую «пациентку». – Господи, это она… Она…
Охранник приоткрыл дверь, но, увидев мой останавливающий жест, замер в проеме.
– Кто она? – уточнил я, внимательно следя за его движениями.
– Машка, конечно, это ее коленки, я их помню, ну да… Думал, навсегда их потерял, а… нет… Машенька, они снова такие же, как раньше. Словно и не случилось ничего!
Подобно скульптору, Лекарь обозначал в пространстве женское тело. Его руки описывали такое, что сомневаться не приходилось: перед ним действительно лежала та, о которой он говорил. Наручники ему при этом ничуть не мешали. Женщина реально для него существовала, он ее видел и чувствовал в эти минуты.
Я осторожно подошел к нему, став неодушевленным объектом интерьера – торшером, например. Мне показалось, что, ткни он в меня рукой случайно в эту секунду – кисть пройдет сквозь меня. Мы словно существовали с ним в разных измерениях, он был недосягаем для меня, а я – для него.
Он продолжал на ощупь изучать ту, которую страстно желал.
– Да, да, а я не верил… Поезд еще не ушел, он стоял, он ждал нас. Машинист ведь понимает, что если двое опаздывают, значит, так надо. Мы спешить не будем, машинист подождет, подождет…
Еще секунда, и зрачки его поплыли вверх, под веки, он стал суетливо расстегивать брюки. Не оставалось сомнений в том, что он собирался сделать. Я решил не мешать и досмотреть представление до конца.
Вдруг из него на вершине оргазма выплеснется эксклюзивная информация, проливающая свет на их взаимоотношения с этой неизвестной Машей.
– Это ты, это ты… – слетало с трясущихся губ. – Маша, Машенька, я нашел тебя! Наконец-то! Я знал, что можно все переиграть, сохранить их… Почему ты не говорила, что они целы? Помнишь тот вечер, Маш? Комары задолбали. Мы втиснулись в эту палатку, были оба потные… Оба… Помнишь?.. Потные… у-у-у…
В какое-то время он неожиданно замер, словно его окликнули, оглянулся на стол, где лежали фотографии. Потом прислушался, словно в ухе у него был микронаушник:
– А? Что? Нет, ничего… так… Ну, что ты! И не думал даже. Честное слово, клянусь, ничего у меня с ней… Ты меня знаешь.
Я внимательно следил за пациентом.
– Я тебе точно говорю, – продолжал он оправдываться перед кем-то. – Почему ты мне не веришь? Клянусь! Ей-богу!
В глазах его в эти секунды читался нешуточный страх. Он то и дело затравленно оглядывался на стол. Но, убедившись всякий раз, что снимок Федорчук-Синайской все еще в перевернутом состоянии, вновь возвращался к своему занятию.
«Очень похоже на слуховую галлюцинацию, – подумал я. – Сыграно мастерски, наверное, сам Станиславский поверил бы. Что же мешает поверить тебе, доктор?»
«Хотя бы то, что психиатрия – не сцена, – ответил я сам себе. – Здесь убедительность – не первое и даже не второе. Здесь все симптомы смазаны, затерты, закамуфлированы, к ним надо прорываться с боем. А тут тебе на блюдечке – один, другой, третий…»
Вообще, в этой ситуации главное – самому сохранить трезвый рассудок. Самому не стать шизиком.
Спустя пять минут Лекарь полусидел-полулежал, распластавшись передо мной на стуле, глядя в одну точку где-то позади меня.
С трудом, но разговор продолжался.
– Федорчук не может сейчас с тобой разговаривать, – пытался я добиться хоть какой-то адекватности. – Она мертва. Тем более голосом Макара Афанасьевича.
– А с кем тогда, по-вашему, я разговариваю? Кого я слышу? Своим ушам я привык доверять!
Он закрыл глаза, прижал палец к уху, словно слушал наушник.
– Слуховая галлюцинация, – сухо диагностировал я, – не более.
– Тише, – сморщился он. – Разве вы не слышите?! Она со мной говорит. Глуховато, но говорит!
– Ладно, дослушаешь, что она говорит, в палате.
Я начал собирать фотографии со стола и неосторожно перевернул фотографию Синайской. Мне показалось, что глаза глянцевого изображения сверкнули.
Впрочем, только показалось. Или нет?
Однако тело Лекаря выгнулось, как при столбняке, стул с грохотом опрокинулся. Удар черепом о паркетный пол был такой силы, что можно было смело заподозрить сотрясение мозга. Быстро вскочив, я обежал стол, склонился над ним, увидел застывший взгляд, схватился за его трясущийся подбородок.