– Охрана! – выкрикнул Либерман. – Конфисковать курево у подследственного!
Оставшись без сигарет, Лекарь прикрыл глаза и начал что-то нашептывать. Разобрать было ничего нельзя. О чем бы мы его ни спрашивали, ответом было молчаливое нашептывание.
Давид Соломонович уже собрался отправлять его в палату, как я схватил его за рукав, буркнув:
– Во-первых, сейчас подойдет медсестра, чтобы взять кровь на сахар, а во-вторых, я, кажется, знаю способ вывести его из образа. – достав из блокнота одну из фотографий, я громко спросил: – Зачем вы, Макар Афанасьевич, убили Киру Синайскую?
Когда он от неожиданности открыл глаза, перед ним лежала фотография Валентины Завьяловой – той самой женщины, которую Бережков почему-то называл Машей, из-за связи с которой боялся гнева убитой Федорчук-Синайской и которую тем не менее страстно желал. Если раздвоение существовало, то никакой особенной реакции на фото не должно было последовать. Если же Лекарь притворялся, то он должен был выдать себя.
Не произошло ни первого, ни второго. Увидев фото, подследственный закатил глаза, выгнулся до неузнаваемости, начал шумно дышать и повалился вместе со стулом на бок. Когда мы обежали стол, он стоял на четвереньках и близоруко щурился.
Кое-как вскарабкавшись обратно на стул, размяк, пару раз зевнул, потянулся, хрустнув суставами, и признался:
– Думал, не проснусь сегодня. Так во сне перепугался.
– Что произошло во сне? – спросил я, пододвигая к нему диктофон. – Расскажи подробно.
Перед нами сидел хорошо знакомый Костя Бережков. С бегающими глазами, нервными пальцами. Он долго шарил по карманам, наконец нашел в одном из них очки и водрузил на нос. Потом начал осторожно трясти головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда остатки увиденного во сне.
– Этот сон мне снится время от времени, только не до конца. Будто сижу я на своем посту, расклеиваю анализы по историям, и вдруг… Шатаясь, входит Макар Афанасьевич с забинтованной головой и руками. Говорит глухо сквозь бинты, что обгорел на пожаре, что пришел на перевязку.
В этот момент в кабинет постучали, вошла медсестра со стерильным пакетом для взятия крови.
– Извините, – развел я руками, – немного опоздали.
– Почему, – удивленно взглянул на меня заведующий. – Мне, например, интересно узнать уровень глюкозы у… пациента.
– Что? Опять анализы? – заартачился Бережков. – Сколько можно! И сахарную кривую делали, и биохимический. Там все в норме. Вы что, подозреваете у меня сахарный диабет? С какой стати?
– Хорошо, Константин, – сдался Либерман. – не будем брать у тебя кровь, продолжай. Итак, пришел весь перебинтованный Макар Афанасьевич, что дальше?
Когда удивленная медсестра, пожав плечами, вышла из кабинета, Бережков продолжил:
– Я веду его в перевязочную и начинаю разбинтовывать. Разбинтовываю, снимаю один бинт за другим, а они все не кончаются. Я так и не успевал раньше разбинтовать – просыпался.
– А сегодня? – подал голос Ираклий. – Разбинтовал до конца?
Бережков оглянулся на дверь, за которой дежурил охранник, будто тот мог нас подслушать, и продолжил почти шепотом:
– Да, до конца. Так вот, снимаю я последние бинты, а там… ничего нет. Головы у Макара Афанасьевича нет! Пустота, как у человека-невидимки.
– Он безголовый, выходит? – предположил Либерман, вернувшись к этому времени в свое кресло. – Интересно, интересно.
– Выходит, но это еще не все, – продолжал интригующе Лекарь. – Естественно, я очень испугался. Спрашиваю, мол, а где у вас голова-то? Он отвечает, что голова ему без надобности. Зачем, говорит, мне голова, если у меня есть ты? Представляете?
– Оригинально… – заключил я. – Это, между прочим, намек!
– На что намек? – пробубнил Бережков, почесав затылок. – Может, подскажете? Я чего-то спросонья не догоняю.
– На то, что его голова – это ты, – нетерпеливо стал разжевывать заведующий. – То есть ты думаешь за него, если трактовать буквально. Кстати, мы пару минут назад здесь с ним общались. Ты не подскажешь, куда он делся, этот твой Макар Афанасьевич?
– Ну да, ну да, общались они… – он недоверчиво, исподлобья, взглянул на меня, словно ища у меня защиты. – Вы иронизируете? А мне не до шуток! Макар Афанасьевич в Штатах, он физически не мог появиться здесь.
– Нам-то тем более не до них! – отрезал Либерман. – Он физически и не появлялся… Короче, там, во сне, еще что-то было? Ну, кроме отсутствия головы у твоего шефа?
– Конечно, было, это еще не все. Когда я начал разбинтовывать его руки, он сказал… Вернее, та пустота, которая была на месте его головы, произнесла его голосом. Вам никогда не приходилось слышать голос из пустого места?