Мадлен, видимо, желая привести убийственный аргумент, припасённый напоследок, который должен был убедить сразу всех и навсегда, бесцеремонно схватила Янку за руку и вытолкнула перед собой. Посмотрите, мол, на что только годен этот маленький обиженный гоблин! Да это ж ни в какие ворота!
Столь неприкрытое пренебрежение и откровенно хамский жест Янка расценила по-своему: «Ужаснитесь, люди! Кто эта дурнушка по сравнению со мной? Посмотрите, какая у неё безобразная фигура – пенёк с глазами, физиономия сельской почтальонши, глупая, как пробка. Разве такая достойна Аграновича?» Забыв обо всём на свете, взбесившаяся Янка словно с цепи сорвалась:
– Чего вы все от меня хотите?! Что вам надо?! У меня ничего нет! Возьмите мою жизнь! Ну убейте! Мне уже всё равно. Я живу без любви. Мне нечего больше терять. Понимаете?! Я всё самое главное потеряла. Мне теперь ничего не страшно, ничего! – Последние слова Янка орала, отчаянно глядя прямо в холодное лицо Мадлен, захлёбываясь слезами.
Иноземцы как будто поняли её экспрессивные выкрики и, опешив, расступились. Мадлен отпустила руку девушки и победно обвела взглядом собравшихся. Люди, притихшие в момент Янкиной истерики, вновь загалдели, закивали друг другу, словно услышали то, что бесповоротно разрешило спор целого городка. Янка невольно поёжилась: «Может, я в сердцах ляпнула что-нибудь не то?»
Но было поздно что-либо исправлять. Казалось, люди моментально потеряли к виновнице конфликта едва зародившийся интерес. Будто ничего не произошло. Не глядя на окончательно растерявшуюся Янку, не обронив ни слова, они буднично удалялись восвояси, растекаясь по скучным двухэтажным зданиям, что обрамляли квадрат площади со всех сторон. Толпа растворилась так же быстро, как и появилась.
Пытаясь хоть что-то выяснить, Янка сначала увязалась за строгой Мадлен, но та отмахнулась от неё, как от докучливой мухи. Тогда Янка кинулась к арабу с раздевающими сластолюбивыми очами. Ей даже удалось уцепиться за его рукав:
– Скажите, скажите, что случилось? Что со мной будет? Куда вы уходите?
Она добежала вслед за восточным красавцем почти до самого края площади. На подходе к светлому дому, куда ей, как существу низшего порядка, проход был, по-видимому, запрещён, иноверец всё же вынужден был обратить на Янку свои томные ближневосточные глаза, в которых на долю секунды отразилось что-то слегка напоминающее сочувствие. Дабы предотвратить проникновение чужеродного элемента в святая святых (барак без балконов, опознавательных табличек и номеров), он, как бы между делом, повернулся к Янке и дотронулся сухой тёплой ладонью до её лба:
– Всё не то, чем кажется…
Янка обнаружила себя на краю всё той же квадратной площади. Она сидела прямо на тёплом покрытии из светлого песчаника, прислонившись спиной к невысокому, с полметра шириной, бортику-заборчику. Шевелиться девушка не могла из-за навалившейся безысходной апатии. Даже рук поднять невозможно, будто к ним привязан невидимый груз. Янка медленно плыла взглядом по линии горизонта с невероятным безразличием.
Некая «спасительная» пустота возникла вдруг в том самом месте, в сердцевине груди, где, наверное, помещается душа. Именно он, этот вакуум, творил теперь лечебную функцию: апатия вытесняла жгучую обиду неразделённой любви.
Вскоре Янка без всякого удивления обнаружила в себе необычную способность наблюдать мир не только традиционным способом, но и с высоты птичьего полёта. Если только хоть одна птица рискнула бы подняться на такую высоту. Ведь, разглядывая себя сверху, девушка увидела, что находится не на городской площади, как она думала раньше, а на верхней площадке колоссальной башни, равной которой нет в подлунном мире.
Гигантским маяком цвета слоновой кости башня возвышалась над бесконечным горным массивом: синим, зелёным, голубым, бирюзовым и ослепительно-белым рельефом.
Но почему-то взгляд не летел любоваться разнообразием великолепного горного пейзажа внизу, а стремился отдыхать на аскетичной пустоте монохромного пространства квадрата верхней башенной площадки. Только мягкий цвет топлёного молока тёплого песчаника, только однообразные кирпичики домов, только горячий ветер, закручивающий бежевые вихри из сверкающего песка. Потустороннее гетто, где ничто не нарушает разлитой повсюду апатии, врачующей истерзанное сердце. «Здесь даже отношения завязать невозможно, все безразличны ко мне, и я буду безразлична ко всему и ко всем» – подумала Янка… и очнулась. Спокойная, уверенная в себе. Другая…