– Ладно, обмозгуем. Постороннего поручи Демону. Тока тут прокол у меня с Янкой вышел небольшой, но досадный. Поссорились мы. Попался я, как последний лох с одной русалочкой. Ню-ю-юся… Она то дурра дурой, но сладкая… Так вот если замирить не удастся, то Янка от меня совсем уйдёт. Эх, и не бывать тогда нашей свадьбе. Прощай личное счастье! Нав-сег-да!
– Меня мало интересуют сюси-пуси – розовые мюсли. Мобилизуй всех агентов. Делай что хочешь, как можешь, но перстень Янка должна отдать добровольно!!! Только тогда мы сможем соединить артефакты, тогда сила Ражье станет колоссальной.
– А как у нас теперь Ражье выглядит?
– Был у меня недавно. Он теперь телевизионный деятель искусств – ушлый Забурдаев. Демон сильно страдает алкогольной зависимостью. И пьяный гоняет на мотоцикле – ему ж всё нипочём, он не убиваемый! Короче, срочно! Мамашку ейную посильнее взбесите, добела раскалите, чтобы наша куропаточка сама к нам в силки прибежала. В долгу не останусь. Ты ж меня знаешь.
– А вдруг не прибежит?
– Куда ж ей деваться-то? Антипка, ты квартиру ещё снимаешь?
– Да, в квартирке мы этакую засаду поставили, что осталось моей невесте только в омут головой…
– Ничего, недолго ей трепыхаться. Прихлопнем скоро по самое «не хочу». Только уж и ты не облажайся!
– Постараюсь. Ну, сказал же! Всё – понеслась моча по трубам.
– Да. Но только мужик-сказал и мужик-сделал – это, как известно, два совершенно разных мужика!
Группа, словно единый организм, в преддверии просмотра композиции испытывала одну общую эмоцию – тревогу. Но каждый переживал её по-своему: Робик исступлённо мазал холст, Гапон ушёл в Нирвану и торчал неподвижным истуканов в любимом углу, девчонки пытались работать ансамблем, как Кукрыниксы, подмалёвывая все работы по очереди, а у рок-хулигана Перепёлкина в минуты волнения обострялась потребность в двигательной активности и общении:
– Армен, ты ко в своей картинке так всё перезеленил?!
– Да нико! Шмындрик вон по жизни всё голубит и то ничево…
– Не трогай ребёнка, похотливый фавн. Навёл в композе тоску зелёную, а ведь в жизни ты гораздо ярче, чем в живописи.
– Да ла-адноо… чё бы понимал, это, мож, колорит надежды!
У Перепёлкина сегодня обострился поэтический зуд, и он ходил от мольберта к мольберту, давая неожиданные комментарии к работам товарищей по цеху и получая в ответ возмущённые реплики.
Мудрый Талдыбаев писал правильные сюжеты на сельскую тематику, нейтральные и умилительные: мама-свинка с семейством, отара, собачки бегут за пастухом… Увидев последний шедевр Талдыбая «Ветеринары делают прививки стаду», Перепёлкин разразился четверостишием:
Коров с коровкою ходил –
Телятко он производил…
– Сам ты телятко-перепёлко! И стишки твои – дурацкие. С такими-то талантами в рэперы надо бы, а ты в живописцы полез!
Видя, что у Талдыбая его поэтическое творчество поддержки не находит, лирик переместился к серо-коричневой живописи Гапона, что отдалённо напоминала городской пейзаж после ядерной войны.
– Маэстро, если хотите, чтобы город стал живее и ярче, хоть голубей што ль красками накормите! А то фуза* – голимая! (*Фуза (разговорн.) – отходы масляной краски после очистки палитры).
– Не занудствуй, демагог! – резко гаркнул из тёмного угла грубо вырванный из Нирваны философ, обиженный непониманием своего искреннего искусства лучшим и единственным другом.
– Ага! Я так понимаю, сейчас во всеуслышание грязно выругался будущий доктор культурологии, член-корреспондент Российской академии всяческих наук, трижды лауреат Международной премии «занимательный гипноз», председатель регионального отделения Союза алхимиков России – Гапон Гапонович Гапо…
Договорить Перепёлкину не пришлось, его взгляд упал на картину, что не могла оставить тонкую лиру поэта равнодушной. В углу предстал целый кружок «Умелые ручки». Если Большая Мать банально красила ногти, то Лоре и Гульнур одновременно пришла в голову гениальная мысль расписать дорогущими колонковыми кисточками свои старые затёртые кроссовки. Это стало поводом для новых виршей мастера изящной словесности:
Из жевательной резинки,
Килограммов из шести,
Можно вылепить ботинки
Для последнего пути…
Если взять цветной бумаги,
Ручку, ножницы и клей,
Да ещё чуть-чуть отваги,
Можно сделать сто рублей.
На что юное дарование получил только один досадный отзыв от Большой Матери:
– Погоди-погоди, Перепёлкин. Женщина почти беспомощна, пока у неё не высохли накрашенные ногти.
Неисчерпаемым источником вдохновения Хромцову служило его собственное отражение в зеркале. В сотне разных поз и ракурсов бесконечные автопортреты Хромцова смотрели со всех стен мастерской. Главным героем новой композиции мастера неизменно оставался он сам. Высказаться по этому поводу Перепёлкину не удалось. Видя жадный взгляд рифмоплёта на холсте, Хромцов пояснил свою твёрдую позицию в искусстве: