Прихожу намедни на родное ТиВи к главному генератору творческих идей, чтобы выплакаться на рыхлой груди старого невостребованного педераста. А тот сидит в своём одиозном кабинетище и манерно смакует «Мартини». Когда я вошёл он, ме-е-едленно поднял тяжёлый влажный взор и посмотрел на меня та-а-ак неоднозначно, что мой бедный анус испуганно сжался. Да и собственное моё семейство последнее время смотрит на меня точно также, и с каждым разом всё свирепее и свирепее, тоже хочут отыметь в извращённой форме. Денег жаждут… – доверительно пожаловался седовласый, но всё ещё импозантный Забурдаев, доведя бархатные интонации голоса до высших пределов интимности: Я-то сам не пахал землю, не стоял у станка, а в течение многих десятилетий имитировал интеллектуальные изыскания. Да теперь уж силы не те, чтоб мелко сучить ножками. Когда меня последний раз выгнали с работы – это ж был миг нечеловеческого счастья.
Наконец дверь порывисто распахнулась, и всегда нервно-дёрганный Вик-Инг, не здороваясь, повелительным жестом указал Забурдаеву пройти в директорский кабинет.
Войдя в кабинет, эти двое словно по взмаху волшебной палочки мгновенно поменялись ролями. Забурдаев по-хозяйски открыл бар, налил бокал самого дорогого коньяку по-деревенски – до самых краёв, и жадно, как воду, не морщась, выпил, шумно глотая. Капли, оставшиеся на дне, он бесцеремонно выплеснул в лицо директора.
Вик-Инг, напротив, неестественно сжался, пристыженно втянул голову в плечи и смиренно сносил вольности наглого журналюги. Ни один коллега Вик-Инга, не говоря уже о студентах, никогда в жизни не видел училищного монарха в столь нехарактерном для него виде. Как бы в довершение всей нереальности происходящего губы директора задрожали, и апогеем несусветного позора из левого глаза на обозрение выкатилась одна, но довольно крупная «скупая-мужская»… – она… – слеза!
Не замечая униженности местного диктатора, Забурдаев резко подскочил к Вик-Ингу и, схватив за грудки, с пренебрежением толкнул его обратно в кресло. Затем, словно придя в себя, журналист заговорил обычным обволакивающим собеседника голосом, только, пожалуй, интонации были теперь перенасыщены ядовитой сладостью чуть больше положенного:
– Вот, отец-основатель школы-серпентария, принёс я вам заметку про нашего мальчика, извольте полюбоваться.
Вик-Инг вжался в сидение и скривил гримасу крайнего отвращения, будто Забурдаев собирался насильно накормить его чем-то гнилым. Но, увидев клочок бумаги, выставленный язвительным журналистом, словно ультиматум, резко подался вперёд, вперился взглядом в текст и окаменел. Вырезка из вчерашней газеты была неровно вырвана, измята и потому доносила информацию не в полном объёме:
ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК!
Агранович Александр Иванович…
…худощавого телосложения…
…ушёл из дома и не вернулся…
…был одет, предположительно, в…
– И что это значит? Кто может его искать? – Забурдаев смял бумажку и отбросил от себя таким брезгливым жестом, словно в его ладонь заполз таракан.
Егор Николаич стоял посреди спортзала, широко, по-хозяйски расставив ноги и выкатив на всеобщее обозрение не совсем спортивное пузцо. Свисток словно прирос ко рту и торчал бледным клювом, делая своего обладателя похожим на сытого, прожившего весьма невоздержанную жизнь пингвина. Однако повидавший виды обитатель южных широт ещё не разучился удивляться. Он с нескрываемым любопытством наблюдал за вереницей диковинных существ, идущих в затылок друг другу на полусогнутых ногах.
Наконец заслуженный мучитель физкультуры нехотя слабенько свистнул, как бы давая понять, что столь бесперспективным неумехам и такой недоделанной трели более чем достаточно. С неохотой избавившись от свистка, тренер стал тоскливо разглядывать его загадочное пластмассовое нутро, изредка комментируя движение каравана разнокалиберных «гусят», называемое громким словом «разминка»:
– Гуськом. Гуськом. Ррраз-два-три-четыре. Ррраз-два-три-четыре. Плохо, Цесарский, поучись у Перепёлкина! Девочки, не филоним! Тааак… встали, пошли быстрым шагом. Армен, ещё раз протянешь руки к Стефановской – будешь до конца второй пары отжиматься.
После десяти кругов бега по спортивному залу Николаич сжалился над горсткой убогих (как ещё можно характеризовать взрослых мужиков, целыми днями рисующих чайники?!) и разрешил произвольно поиграть в баскетбол. Произвольно, по мнению Николаича, означало – без присутствия опытного наставника, которому просто необходимо было поправить здоровье бутылочкой «Балтики».