К удивлению, цветных много, как на улицах европейских столиц: негры, арабы, индийцы, китайцы. Но все преисполнены такого величавого достоинства и деловитости. Мы, типа, афрофранцузы-арабобританцы, а ты тут из какой дыры?
По мере развития событий Янке становилось ясно, что вся масса людей, заполнивших квадратную площадь, поделена на два противоборствующих лагеря, где яблоком раздора является именно она! Страсти накаляются из-за неё. Кое-где уже пошли в ход ощутимые толчки и хватания друг друга руками.
Ей даже стало казаться, что она научилась разделять их. Одну часть можно было условно назвать «атлеты» – ладно скроенные и крепко сшитые. Даже старики и старушки. Вторая «артисты», все как на подбор на Аграновича похожи, даже чернокожие, такие хрупкие, утончённые, как эльфы из «Властелина колец». Но именно они лидировали в стычке, так как языки у них были явно подвешены лучше. Их непробиваемая до надменности уверенность в себе подминала простодушных «качков».
Тем не менее «тучи» над Янкиной головой сгущались. Она не понимала ни слова. Но оказалась в эпицентре такого противостояния, что воздух буквально искрился от электрического напряжения. Её толкали и перетягивали из стороны в сторону, как безвольную тряпичную куклу.
Несмотря на динамику происходящего, на Янку навалились неприятные тягучие мысли: «Ишь зыркают на меня исподтишка, как на котёнка во время семейной баталии – оставлять прибившуюся к дому животинку или нет. Вроде пушистый и ласковый, но забот прибавит: корм покупать, к горшку приучать. А может, он блохастый или возьмёт да и в ботинок сделает «по-маленькому», а на подушку «по-большому»? Если победят романтики – жить буду. А если умудрённые прагматики – пошла вон! На помойку!
Нет, инстинкт самосохранения непременно подскажет смекалистому котейке лизнуть в нос самого влиятельного недруга, растопить сомнение нежно-пронзительным «мяу»! И в глаза ещё непременно так посмотреть, пожалейте, мол, я лапонька!
Но какое же тут «Мяу», если они будто специально прячут глаза, чтоб ни в коем случае не встречаться со мной взглядом».
В толчее среди рук, плеч, локтей перед глазами всё мелькало и смешивалось, как изменчивые узоры в калейдоскопе, осталась только непрерывно шевелящаяся биомасса из отбелённых льняных рукавов. Гул сердитых голосов слился в рокот океанского прибоя.
«Так, необходимо успокоиться, сосредоточиться и вычислить моего самого непримиримого врага. А то ведь неизвестно, что у них на уме, могут и казнить, например, за то, что я не в такой же линялой пижаме, как положено в этом государстве. Со своим уставом, говорят, в чужой монастырь лезть не стоит, а то сон-сном, только можно и не проснуться. Вон забулдыге Толику из соседней палаты приглючило как-то, что его розгами секут. А когда одыбался, встал, а вся спина в кровь исполосована. Даже шрамы остались, наяву и на всю жизнь.
Оливковый двухметровый араб, кажется, за меня ратует. Несмотря на всю восточную изысканность, явно – атлет. Походка отрешённо-скользящего по волнам лайнера, в каждом движении снисходительность и отстранённость, словно он ещё не до конца проснулся. Глаза похотливые, влажные с поволокой, словно чёрные маслины в голубоватом молоке плавают. Такие дяденьки любят пухлых девушек, поэтому он не может против меня выступать. Жаль, что я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор.
А вот, пожалуй, на авансцену вышел мой гонитель, точнее гонительница. Молодая высокая женщина, словно точёная нефритовая статуэтка, великолепно выглядела вопреки скандальной ситуации. Она органично существовала в своей среде. Победа в любых словесных баталиях и политическое урегулирование ситуации в нужную для неё сторону было словно прописано на красивом лице. Яркая индивидуальность выделяла её даже среди волн однообразной штампованной одёжки.
Типаж Белоснежки: бледная кожа, чёрные волнистые волосы идеально уложены в модную стрижку, узкое лицо, тонкий нос с горбинкой и просто поразительно эмоциональные движения тонких рук и мимика итальянского холерика. Она что-то горячо быстро говорит, наступая на волоокого араба. Во всём такая смелость, самоуверенность, убедительность, что невозможно ослушаться».
Назвав её про себя Мадлен Олбрайт, хотя в ней не было ни капли от государственной американской бабушки, Янка решила, что это и есть её основной притеснитель. Такая добьётся своего, хоть тресни!
В это время диалог перешёл в опасную стадию своего апогея, когда араб и Мадлен, похожие на двух боевых петухов, стали наступать друг на друга. Оба были горячо поддерживаемы своими соратниками. Они уже не говорили, а почти кричали друг другу в лицо, не слушая оппонента.