Перед тем, как идти спать, сестра сказала мне:
— Вовка, учти: сегодня ночью полнолуние, так что никаких блужданий по дому, договорились? Помни, о чём нас предупреждала тётушка Эрнестина.
Как же! Конечно, помню! Вчера сестрёнка так за меня боялась, что даже заперла на ключ. Но сегодня у неё этот номер не пройдёт, — я решил, что лягу только после неё.
Да. Этой ночью мне уснуть не придётся.
Я с тоской посмотрел на спящего Амадея. Мой старый товарищ спал, как воин после жестокой битвы. Глазные яблоки усиленно двигались под веками: наверно, в эту минуту он видел захватывающие сны, и я от души надеялся, что они были куда приятней, чем его нелёгкая жизнь в этом доме. Придётся мне в самый ответственный час обойтись без него, а жаль: с ним мне было бы не так одиноко.
Близко к полуночи я тихо поднялся и, проклиная наши болтливые половицы, на цыпочках пошёл по коридору к заветной двери. Со мной была моя флейта и связка ключей. Я осторожно отпер дверь, запер её тут же с внутренней стороны и проскользнул за ширму. Свет от полной луны проникал через единственное окно комнаты, образуя на полу три серебристых квадратных пятна.
Ни звука, ни шороха. Абсолютно тихо. Мне стало жутко. Я загляделся на пятна — и вдруг увидел, как одно из этих пятен потемнело: на него легла чёрная тень. В окошко кто-то заглянул! Могу вам признаться, что в эту минуту волосы на моей голове стояли вертикально вверх — точно так, как шерсть на спине моего Амадея. В полной тишине я слышал биение крови в моих ушах…
Кто это был? Неужели ОН?
Я прислушался. Наконец, за дверью замычали, застонали, запели половицы… Чья-то рука бешено затрясла ручку двери. Как хорошо, что я её запер! Потом снаружи заскреблись: кто-то тщательно обшаривал стену. На какую-то минуту всё стихло. Потом я услышал шаги над головой: мой страшный гость расхаживал по чердаку. Ещё минут через пять раздался ужасный грохот: со стены сорвался барабан и покатился по полу. Со всех сторон ему в ответ зазвенели и загудели скрипки, клавесины, виолы… Я чуть не свалился на пол от испуга. Час от часу не легче!
Если говорить честно, то я уже сто раз пожалел о том, что пришёл сюда. Я был в этой комнате как в ловушке, а открыть дверь и просто выйти у меня, естественно, не хватало духу.
Что было делать?
Конечно — ждать. Больше мне ничего не оставалось. Но согласитесь: сидеть в этой мышеловке всю ночь напролёт и слушать, как снаружи разбойничает Чёрный Флейтист (конечно, это был он! кто же другой, как не он?) -занятие не из самых приятных.
Когда же, наконец, придут мои дорогие гости? А что, если они вообще не придут? Я похолодел: мне вдруг представилось, что они уже успели поиграть тут на всех инструментах — и теперь не придут никогда, а мы трое останемся во власти Чёрного дьявола!.. Но не успел я об этом подумать, как в стене рядом с дверью образовалось голубое свечение. Половицы пропели знакомую гамму, и голубые фигуры музыкантов одна за другой начали появляться в комнате. Они были теперь очень ясно видны. Я вздохнул с облегчением.
Вот они подошли к столу, зажгли три свечи и расселись вокруг. Всего их было около дюжины; по лицам и по одежде я уже знал приблизительно, кто есть кто. Разговор, как обычно, начал их старейшина, величавый и невозмутимый Себастьян Бах.
— Я вынужден, господа, — сказал он, — удостоверить вас в том, что за полгода еженощных трудов мы так и не достигли цели. Все сии инструменты суть творения превосходные, но среди них нет того единственного, который нам нужен. Отсюда следует — я опять на этом настаиваю, — что либо он спрятан в другом месте, либо его вообще нет в доме мастера. Впрочем, последнее вряд ли верно: вы все знаете, что Табольд неотступно следует за нами, он явно рассчитывает на успех… Нам остаётся обсудить, что предпринять дальше. Что думаете вы на этот счёт, господин Бетховен?
— Я думаю, что переворачивать в этом доме всё вверх дном — задача скорее для полицейского, чем для музыканта.
— Согласен. Но если это не сделаем мы, это сделает Табольд, и тогда в мире наступят ужасные времена, — возразил Бах.
— Ужасные времена в мире уже давно начались, господа. Странно, что при жизни на Земле вы этого не успели заметить, — грустно усмехнулся Чайковский.
— Ну, не так уж всё мрачно. Ведь, в конце концов, существует музыка! — вмешался в разговор улыбчивый Россини. — Я считаю, что прав маэстро Бах: разбойнику Табольду нельзя давать в руки столь мощное оружие. Значит, надо искать.
— Искать! Но где? И кто нам поможет в этом? — вздохнул Шопен.
Пауза… Никто не знал, что ответить, каждый сидел, глубоко задумавшись. И тут я решился: я вышел из-за ширмы и сказал:
— Этого человека вам не нужно долго искать. Помочь вам могу только я!
Все, кто сидел за столом, обернулись ко мне, и три язычка пламени качнулись, как один, в мою сторону. Они повскакали со своих мест и приблизились ко мне — голубые, сиреневые, прозрачные… В их глазах теперь светилась надежда.
— Мы рады приветствовать в наших рядах юного хозяина дома! — сказал Россини, на лице которого, как обычно, сияла его чудесная улыбка.
— Приятно видеть тебя в добром здравии, милый друг, — поддержал Бетховен. — Неужели ты и вправду можешь нам помочь?
Я кивнул. От волнения слова замерли у меня в горле.
— Но как ты мог догадаться о том, что мы ищем? — донеслось до меня их всеобщее удивление.
— Дедушка оставил записи, — смущённо пробормотал я. — Там говорилось о флейте Орфея…
— Флейта? Но её здесь нет!
Я помолчал, собираясь с духом, и затем объявил собравшимся:
— Да. Её не было. Но теперь она здесь.
Трудно передать ликование всех присутствующих, когда они услышали мои слова! Они поздравляли друг друга с удачей, поздравляли меня, порхали из конца в конец комнаты, задевая за струны виол, а Россини в это время играл на клавесине что-то, напоминающее весёлую тарантеллу. Угомонившись, они опять собрались вокруг стола.
Я понял: они ждали, когда я принесу флейту. Мне не хотелось такой быстрой развязки. Я медлил. К счастью, они не торопили меня. Я был им благодарен за терпение и деликатность.
— Быть может, у тебя есть какая-нибудь просьба? — минуту спустя поинтересовался Моцарт.
— Да! Просьба! — Я поспешно кивнул. Смущение мешало мне говорить. — Расскажите, пожалуйста, про моего дедушку! Как вы про него узнали?
— Мы знаем обо всех великих музыкальных мастерах, во всех концах Земли, — ответил Моцарт. — Звуки, рождённые их инструментами, способны проникнуть так далеко, что они вряд ли могут подозревать об этом… Мастер Коросты-лев был самым искусным из них. Ему удалось совершить то, что со времён кремонских мастеров не удавалось ещё никому. Он нашёл формулу мировой гармонии. Он открыл тайну инструмента Орфея — тайну, строго охраняемую ещё со времён пифагорейцев! Он несколько раз пытался создать инструмент по своей формуле, но терпел неудачу, ибо секрет любого мастера не только в формулах состоит… Собрав по всему миру коллекцию старинных труб, виол и лютней, он сумел скопировать лучшие их образцы. Но для надлежащего эффекта, повторяю, ему надобен был ещё один ключ…
— Какой же это ключ? — спросил я.
— Таким ключом должна быть сама музыка. К прискорбию, твой дед был всего лишь музыкантом-любителем. Мастерство музыканта слишком сильно уступало его мастерству конструктора… Он пытался заинтересовать своими опытами видных исполнителей на своей родине, но в этом не преуспел. Тогда-то мы и решили прийти ему на помощь: мы стали создавать музыку, которая могла бы оживить построенные им инструменты и дать им настоящую силу волшебства. Вот здесь, в этой самой комнате, мы садились и импровизировали перед ним.
Тут я вспомнил о моей собственной сегодняшней «импровизации». Мне стало стыдно. Как у меня только могло хватить нахальства на эти опыты!
— И вы сразу нашли то, что нужно?
— Нет, не сразу… Задача оказалась чересчур сложна и огромна — даже для нас. По преданию, такую музыку знал когда-то Орфей… Мы долго бились над задачей. Мастер в конце концов потерял терпение и попробовал изобрести музыку сам. Он ведь не знал ещё, насколько это опасно. Один случайно взятый интервал на волшебном инструменте — и вместо рая земного можно получить стихийное бедствие, равное пожару или землетрясению! Или впасть в помешательство. Или вызвать нашествие вредных насекомых.