Тьма камеры сгущалась, и только тусклый свет из коридора выхватывал его сапоги, блестящие, начищенные до зеркального блеска. Как же я ненавидел этот блеск.
– Не стоит тебе, фашистская нечисть, бога вспоминать, – выдохнул я, чувствуя, как каждое слово обжигает горло. – Тебе больше подойдёт дьявол или чёрт.
Он рассмеялся — коротко, резко, будто топором рубанул воздух.
– Что-то тебе твой бог не очень-то помогает.
– Мне он помогает. Вон как вы в последнее время засуетились. Видно, погнали вас с земли русской в три шеи.
Тишина. Потом шаги. Ближе. Ещё ближе. Я почувствовал запах кожи, табака и чего-то химического — может, бензина, может, пороха.
– Что-то ты, морячок, разговорился, видно, мало тебе работы. Надо тебя поучить, как разговаривать с начальством. Ну, всё, молись своему богу.
Я вскочил с ощущением, что меня ударили по лицу так сильно, что искры посыпались из глаз. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Руки дрожали, когда я провёл по щекам — ни крови, ни ссадин. Но боль была. Настоящая.
– Пап… с тобой всё в порядке?
Алёшка сидел на кровати, бледный, с широко раскрытыми глазами. Его пальцы впились в край одеяла.
– Не знаю… – прошептал я, всё ещё чувствуя во рту привкус железа.
– Просто ты очень громко кричал.
– Да… похоже, твои сны заразны.
Я провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки кошмара. Комната была тёплой, уютной, но где-то в углу, в тени, будто притаилось что-то чужое.
– Ну, раз уж мы проснулись, давай вставать. Сейчас приготовлю завтрак. Дадим маме немного отдохнуть.
Утро прошло в привычных движениях: скрип тостера, аромат кофе, шум воды в раковине. Но мысли возвращались к тому голосу, к этим сапогам, к ощущению удара, которого не было.
Вика проснулась позже, и за завтраком мы старались вести себя как обычно, но Алёшка то и дело поглядывал на меня, а я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам дома — будто ожидая, что из-за угла раздастся тот самый хриплый смех.
– Так чем сегодня будем заниматься? Я, как всегда, на чердак, а вы?
– Я хочу сходить к Марго, она меня приглашала посмотреть её коллекцию фиалок, – сказала Вика, но её взгляд скользнул по мне с лёгким беспокойством.
– Хорошо. А ты, Алёшка? Может, снова будешь мне помогать? Вдвоём мы быстрее справимся.
Он кивнул, но в его глазах читалось нежелание.
Чердак встретил нас тем же хаосом, что и вчера: пыльные сундуки, старые газеты, коробки с вещами, которые никто не трогал десятилетиями. Мы работали молча, перебрасываясь редкими фразами, но напряжение висело в воздухе, как запах старой плесени.
И вот, когда мы добрались до дальней стены, под грудой ветхой одежды и тряпок, нашёлся он — деревянный сундук, окованный стальными полосами, с массивным висячим замком.
– Вот это сюрприз, – пробормотал я, ощущая, как сердце замерло на мгновение.
– Пап, а может, не стоит? – Алёшка отступил на шаг. – Просто вынесем его. Здесь же нет ничего ценного…
Но я уже не мог остановиться.
– Нет, мы должны его вскрыть.
Замок скрипнул, будто ворота в ад. Я рванул крышку на себя — и воздух вырвался из лёгких.
— Боже... — Алёшка отпрыгнул, как от удара током. — Это... это же...
Я не дал ему договорить. На моих ладонях лежала чёрная ткань с мёртвым серебром нашивок. Она пахла порохом и чем-то сладковатым — как старая кровь. Аккуратно сложенная немецкая форма.
Папка с пожелтевшими документами, испещрёнными готическим шрифтом.
Жестяная коробка, а внутри — ордена со свастикой.
– Ничего себе… – Алёшка ахнул, отшатнувшись, будто от огня. – Откуда это?!
Я не ответил. В голове пронеслось: Иван Семёнович… что ты скрывал?
– Ладно, разберём документы. Может, всё прояснится.
Мы вынесли сундук вниз, но тяжесть в груди не уходила.
Что-то проснулось в этом доме.
И оно ждало своего часа.
9
Среди документов, пожелтевших от времени, лежали справки, удостоверения и грамоты на имя Игнатенко Ивана Семёновича. Бумаги на русском языке выдавали в нем простого рядового Красной армии, но немецкие документы, отпечатанные на плотной бумаге с фашистской символикой, называли его унтерштурмфюрером СС.
— Вот же хрен... — вырвалось у меня, и я тут же сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Прости, сынок. Голос мой дрожал. — Что-то мне подсказывает, что наш родственник был предателем Родины.
Я взял в руки фотографии — хрупкие, выцветшие, с надломленными уголками. На каждой из них, среди немецких офицеров в чёрных мундирах, стоял молодой Иван Семёнович. Его лицо, такое знакомое по старым семейным снимкам, теперь казалось чужим. Он улыбался. Он пил за их победы. Он был одним из них.