Дальше — бегство, поддельные документы, новая жизнь.
"Я стал жить как простой советский гражданин".
И — шкатулка.
"Буквально несколько месяцев назад я перестал спать по ночам..."
Слова поплыли, будто их писал уже совсем другой человек — старый, больной, напуганный.
"Они все были как живые и тянули ко мне руки, стараясь достать до горла..."
"Я ходил к врачу... сны прекратились, но бессонница сделала своё дело".
Последние строки дрожали, как последний вздох:
"Не могу сам себе ответить на вопрос — какой я? Каким бы я стал, если бы были живы родители?"
И — конец.
Тишина.
Только тикают часы в углу.
Алёшка тяжело дышит.
А шкатулка...
Шкатулка стоит на столе.
И русалка на крышке смотрит прямо на нас.
11
Дочитав до конца тетрадь, я швырнул её на стол, словно она обожгла мне пальцы. Бумаги разлетелись, несколько листов медленно опустились на пол, будто нехотя расставаясь с тайной, которую хранили десятилетия. В голове стоял гул – так гудит земля после взрыва, когда уже нет опасности, но тело ещё не верит, что осталось жить.
– Нам нужно срочно покинуть этот дом, – проговорил я, и голос мой прозвучал чужим, глухим, будто доносился из-под толстого слоя пепла.
– Почему? Мы ведь только-только начали обживаться... – Вика замерла, увидев моё лицо. Её пальцы непроизвольно сжали край фартука, белые от напряжения костяшки резко выделялись на фоне ткани.
Я вкратце рассказал ей о содержимом тетради, опуская самые чудовищные подробности, но и того хватило, чтобы её лицо побледнело, а глаза стали широкими и стеклянными, будто она смотрела не на меня, а сквозь меня – туда, где стояли виселицы, рвы с телами и тот самый лагерь.
– Теперь я поняла, – она медленно выдохнула, словно выталкивая из себя этот ужас. – Нам нужно похоронить эту шкатулку. Её голос дрогнул. – Душа этого моряка не успокоится, пока мы её не предадим земле.
Вика прижала шкатулку к груди, и её пальцы побелели.
— Володя, — она говорила медленно, выговаривая каждое слово, — мы не можем оставить это в доме. Ты видел, что творится с Алёшкой. Это не сон. Это... Он пытается достучаться.
Она повернула крышку к свету. Русалка улыбалась теперь иначе — её губы растянулись в оскале.
– Да, ты права. Я кивнул, ощущая, как холодная тяжесть оседает у меня в груди. – Здесь рядом есть кирха, а на её территории – кладбище. Я поговорю с настоятелем... Думаю, у нас не будет проблем с захоронением.
– Остальные вещи нужно сжечь, – твёрдо сказала Вика. – Я не хочу, чтобы кто-то ещё... Она не договорила, но я понял. Никто не должен знать.
– Хорошо, дорогая. Вы с Алёшкой сожгите всё это, чтобы ничего не осталось, а я пойду к настоятелю.
Настоятель кирхи оказался пожилым мужчиной с глубокими морщинами у глаз – такие бывают у тех, кто слишком много видел и слишком часто крестил и отпевал мёртвых. Он внимательно выслушал меня, не перебивая, а когда я закончил, долго смотрел куда-то мимо меня, будто вчитываясь в невидимые строки давно забытой исповеди.
– Вы хотите похоронить... память? – спросил он тихо.
Я кивнул.
– Тогда пусть земля будет ей пухом.
Небольшое пожертвование на реставрацию храма ускорило процесс.
По дороге домой я зашёл в гранитную мастерскую.
– Надгробие? – спросил мастер, вытирая руки о заляпанный известкой фартук.
– Да. Сегодня же.
Он усмехнулся:
– Мёртвые не торопятся.
– Но живые – да, – ответил я.
Когда я вернулся, Вика с Алёшкой сидели у камина. Огонь пожирал последние страницы тетради, фотографии, форму. Пламя лизало чёрные эсэсовские нашивки, и они корчились, будто от боли.
– Уже почти всё, – сказала Вика тихо, не отрывая взгляда от огня.
Я промолчал. Просто сел рядом и смотрел, как догорают остатки зла.
На следующий день мы похоронили шкатулку.
Могильщик – коренастый мужчина с обветренным лицом – криво усмехнулся, когда увидел наш «клад».
– А что это? – спросил он, ковыряя лопатой землю.
– Память, – ответил я и опустил завёрнутую в красную ткань шкатулку на дно могилы.
Ткань мелькнула алым, будто кровь на снегу, и исчезла под чёрной землёй.
Когда могилу закопали, могильщик установил надгробие:
«Здесь покоятся останки неизвестного Советского моряка, героически погибшего в застенках концентрационного лагеря. Вечная ему память».
Мы стояли молча.
Вика, наверное, думала о своём деде – танкисте, дошедшем до Берлина, который умер через пять лет после Победы – осколок, оставшийся в его теле, медленно убивал его, но он никогда не жаловался.