Весь день мы провели на чердаке, продолжая разбирать завалы. Алёшка работал с неожиданным рвением, словно пытался отвлечься от чего-то. Он даже нашёл старый патефон с коллекцией пластинок и настаивал, чтобы мы немедленно его опробовали. Под слоем пыли обнаружились настоящие сокровища — довоенные немецкие марки, несколько потрёпанных фотографий, и даже офицерский планшет с едва различимыми инициалами «I.I.» — Иван Игнатенко?
Вечером к нам зашла Маргарита Рудольфовна — наша «Марго», как мы её теперь в шутку называли. Она принесла свежеиспечённый штрудель с яблоками из собственного сада. За ужином царила тёплая, почти семейная атмосфера. Наша соседка, оказавшаяся прекрасной рассказчицей, поведала нам историю посёлка, начиная с довоенных времён. Особенно нас поразил рассказ о том, как в 1946 году местные жители — и русские, и немцы — сообща восстанавливали разрушенную мельницу.
— А Иван Семёнович участвовал? — неожиданно спросил Алёшка, откладывая вилку.
Маргарита Рудольфовна замерла с чашкой в руках:
— Как странно, что ты спросил…. Нет, он всегда отказывался. Говорил, что не может видеть мельничные колёса. Никто не понимал почему…
Мы засиделись допоздна. Проводив гостью, отправились спать. Но сон не шёл ко мне — мысли о странных совпадениях не давали покоя. Я решил остаться в комнате Алёшки. Сел в кресло с книгой, накрылся пледом. Под утро я начал проваливаться в сон, как вдруг…
Лежачая фигура Алёшки резко дернулась. Сначала я подумал, что это обычный ночной испуг, но потом раздался крик, от которого кровь застыла в жилах:
— Стреляйте, сволочи! Гады! Будьте вы прокляты! Мерзкий предатель!
Я вскочил как ошпаренный. Алёшка лежал в неестественной позе, будто пригвождённый к кровати. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческой ненависти, а всё тело сотрясали судороги, словно он отбивался от невидимых мучителей. Холодный пот струился по его лицу, оставляя мокрые следы на подушке.
— Давай, давай, мразь! Стреляй! Ненавижу! Гореть тебе в аду! — его голос звучал чужим, хриплым, взрослым тембром.
Я застыл в ужасе. Мой добрый, никогда не сквернословящий сын изрыгал такие слова, будто они накопились за несколько жизней. Но больше всего пугало то, что он продолжал спать, его глаза были плотно закрыты.
— Шкатулка… шкатулка… шкатулка… — вдруг зашептал он, и в голосе появилась какая-то странная, гипнотическая настойчивость.
Это слово вывело меня из ступора. Я бросился к кровати:
— Алёша! Сынок! Проснись! — я осторожно тряс его за плечо, но реакции не было. — Алёшка!
В дверях появилась перепуганная Вика:
— Володя, что случилось? Господи! — она увидела сына и замерла.
— Опять кошмары, — сквозь зубы процедил я. — Но теперь… хуже. Я не могу его разбудить.
Мы оба принялись будить Алёшку, пока наконец его глаза не открылись. Он сел на кровати, дико озираясь, словно не узнавал собственную комнату.
— Папа? Мама? Что… что вы здесь делаете?
— Ты кричал во сне, — тихо сказала Вика, обнимая его. — Нам было очень страшно.
— Я… я опять там был, — прошептал он. — Только теперь… я был одним из них. Нас выстроили у стены… и… — он вдруг затрясся. — Один из тех, кто должен был стрелять… он смотрел прямо на меня и улыбался…
Я обменялся с Викой тревожным взглядом. Это уже выходило за рамки обычных ночных кошмаров.
— Ладно, сынок, — я налил ему воды и дал лекарство. — Выпей и постарайся заснуть. Я побуду с тобой. Вика, иди ложись.
Когда Алёшка наконец заснул, а Вика ушла, я остался сидеть в кресле рядом с его кроватью. Лунный свет, проникая сквозь занавески, рисовал на стене странные тени. Мои мысли путались: шкатулка… мельница… повторяющиеся сны… Всё это не могло быть просто совпадением.
Перед тем как самому заснуть, я заметил, как пальцы Алёшки судорожно сжимают край одеяла, даже во сне. И на его лице застыло выражение, которого я никогда раньше не видел — не детский страх, а взрослая, глубокая скорбь…
8
«– Ну что, морячок. Жрать, наверное, хочешь?
Голос был хриплый, пропитанный презрением и какой-то гнилой усмешкой. Я не видел его лица — только смутный силуэт за решёткой, но чувствовал, как его глаза скользят по мне, будто щупают, оценивают слабость.
– Я бы тебя покормил, да ты мне даже спасибо за это не скажешь. Вон как глазищами своими зыркаешь. Будь твоя воля, порвал бы меня на части. Но, слава богу, воля не твоя.