— И что они будут есть?
— Ну, это будет буфетная стойка, как я себе представляю. Что-нибудь организуем, — сообщила она так, будто речь шла о каком-то пустяке.
— И на сколько человек?
— А сколько у них друзей? — бездумно ответила вопросом на вопрос Ингрид, сознание которой уже сосредоточилось на молочном вечернем небе и невероятной красоте озера, которое в это время года превратилось в приют для множества гнездящихся птиц.
— Почему бы нам не собраться вместе с ними и не обсудить эту тему? — предложила Элен, заметив, что внимание Ингрид переключилось на другие объекты.
— Дорогая, это отличная идея. Приходите завтра на чай вместе с Федерикой. — Затем, немного подумав, она добавила: — И прихватите Хэла — здесь будут Джои и Люсьен, и я знаю, что они будут рады с ним встретиться. Мы уже давно не видели у себя Хэла.
Хэлу очень нравился Артур. Он редко вспоминал отца, и то только тогда, когда туман в его памяти рассеивался настолько, чтобы он мог четко его себе представить. Это была довольно смутная память о человеке с внешностью волка и властными повадками короля. Когда он был ребенком, то боялся Рамона, но сейчас этот страх остался только в мыслях. Другое дело Артур, который помогал ему ощущать свое особое положение. Артур тратил на него свое время, воодушевлял его и никогда не критиковал. Любовь Артура к Элен была всепоглощающей, но при этом никогда не создавала преград между ней и ее сыном. Он понимал их близость и был тронут этим обстоятельством. Артур старался стать хорошим отцом для Хэла и был вознагражден доверием и привязанностью мальчика. Элен ожидала, что Хэл будет ревновать ее к их трогательным взаимоотношениям с Артуром — это было бы вполне естественно, но, к ее удивлению, Хэл относился к нему так, как никогда не относился к собственному отцу.
Только в душе у Федерики еще горела свеча памяти о Рамоне.
Элен с удовольствием наблюдала, как Артур постепенно, но убедительно заставляет всех в Польперро полюбить себя. Появившись здесь в качестве почти комической фигуры, над которой подсмеивались, он со временем завоевал уважение целого городка благодаря общительности и доброжелательности. Он всегда улыбался, у него обязательно находилось время, чтобы поговорить с людьми, он никогда не перебивал их, выслушивая их проблемы, давал толковые советы и никогда не разносил сплетни о том, что ему рассказывали. Он оказался человеком, которому можно было довериться. Даже Ингрид стала хорошо к нему относиться после того, как он снискал ее расположение, проявив неожиданно солидные познания о птицах и выказав искреннюю любовь к животным. Он помог Эстер в спасении ежей и восхвалял любимый винный погреб Иниго. Нуньо нарек его Артуро, что всем очень понравилось и быстро прижилось. Одна только Федерика продолжала назло называть его Артуром. Элен была крайне недовольна нежеланием дочери подружиться со своим отчимом. Уже за одно это она не заслуживала, чтобы ей устраивали вечеринку.
— Веселье на вечеринке — это не более чем безумие всех ради блага немногих, — продекламировал Нуньо, наливая Элен чашку чая. Он вопросительно поднял свои густые брови, которые постарели вместе с ним и напоминали теперь две седые океанские волны.
Элен в недоумении покачала головой.
— Извините, Нуньо, но я снова признаю свое поражение, — сообщила она, улыбаясь ему.
— Да, для острого ума юного Сэмюэля, будь он здесь, это заняло бы не более мгновения. — Он вздохнул, ставя на стол чашку. — Александр Поп, моя дорогая, — сказал он. — Женщина в идеале — это молчаливое противоречие, — добавил он с ухмылкой. — Это тоже его высказывание.
— Ладно, па, хватит разыгрывать тут спектакль, у меня уже голова кружится, — взмолилась Ингрид, делая глоток чая. — Насколько я вижу, ты уже не куришь, Элен, — констатировала она, обратив внимание, что Элен, кроме того, больше не нервничает. — Должно быть, Артуро создал для тебя мир добра.
— Да, он это сделал. Я просто счастлива. Хотя иногда бывает, что мне хочется сигаретку, — призналась она. — А он очень терпим к слабостям. Мне так повезло.
— Как здорово. Хотела бы я, чтобы это услышал Иниго. Единственный признак его присутствия в доме за последние дни — это его мрачное настроение, просачивающееся из-под двери кабинета. Неужели все философы такие нытики?
— Моя дорогая, они размышляют над великими тайнами жизни, которые невозможно объяснить. Это, безусловно, их деморализует, — мудро заметил Нуньо.
— Тогда ему следует заняться философскими изысканиями в отношении себя самого, тут нет особой тайны, — ответила она.