Он ответил, что больше ему здесь делать нечего. «На могиле матери был, с тобой повидался… Зачем ещё?..» «Много времени прошло, уже все всё забыли, – продолжала Екатерина, – да и чего тут только не было! А ты-то и не виноват ни в чём». «Виноват, не виноват… Кто в этом будет разбираться? Я-то всё помню. Да и не могу я уже здесь…»
Снова попытался растормошить мальчика. «Просыпайся, Дмитрий, хватит», – уже с недовольством проворчал он, затем поднялся и стал надевать куртку, положил кепку на голову мальчика.
– Только не провожай меня, – сказал он сестре.
Ещё раз подошёл к окну, посмотрел на пологий спуск к реке, задёрнул занавеску. Пейзаж детства, тишина, утренняя прохлада, всё знакомое и в то же время чужое.
Екатерина, как он и попросил, провожать не пошла. Стояла на крыльце и смотрела вслед. Держа за руку сына, он спустился к реке, чтобы, перейдя по мостику, берегом выйти к автобусной остановке, с первым автобусом уехать из поселка и выполнить свое обещание: никогда не возвращаться сюда больше.
…Именно так, когда мне приходилось впоследствии размышлять об этой истории, я представляла последний визит Михаила Аркадьевича в его родной поселок.
Мы знали друг друга давно и научились быть друг к другу жестокими.
Совсем недавно, всего лишь полгода назад, у нас было всё хорошо. Но всё хорошее имеет особенность быстро заканчиваться. Приход любви одухотворяет жизнь, а уход, неожиданный или предсказуемый, опустошает. И самое печальное, что нет объяснений ни приходам, ни уходам; и как невозможно убежать от любви, так невозможно и остановить её. Она угасает, как, наверное, может угасать только сама жизнь.
А ещё это было время перемен и дыхания свободы, неожиданно ворвавшихся в наши шумные аудитории. Время надежд, когда казалось, что мы действительно начинаем жить в другой стране. Начиналась новая эпоха, и только смутная тревога перед будущим наполняла студенческие тусовки и повисала в кулуарных спорах.
В этот год мы часто ходили на митинги, и ещё не устали от разговоров о политике.
Надвигались перемены, перемены… к чему?
В какой-то миг устарело всё. История средних веков, которую мы изучали несколько лет, вдруг показалась ненужной. Галлы, франки, лангобарды; Меровинги и Каролинги, империя Карла Великого, костры инквизиции, загадочный тёмный мир, породивший цивилизацию, которую мы теперь пытаемся догнать.
«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен», – сказал древний китайский философ.
Трудно было представить, что чувства тоже могут устареть. Впрочем, я ещё немного люблю тебя. Хотя бы за то, что мы читали одни и те же книги и статьи, ходили на митинги, слушали речи 1-го съезда народных депутатов и с чисто детским удивлением открывали для себя новую историю – историю насилия в стране. И сама правда об этой истории давала моральные силы, и жажда этой правды умножалась – её хотелось ещё и ещё, словно лекарства от лжи, в которой мы жили предыдущие годы. Рушились идеологические догмы и медленно возрастало не очень глубокое понимание свободы, о которой тогда говорили с таким вдохновением, с каким больше не говорили никогда.
К концу учебного года оказалось ненужным и другое: ожидания друг друга после лекций, хождение вместе на экзамены, встречи до занятий и после, и постепенно таяло неутомимое стремление всегда быть вместе.
Наша последняя встреча произошла в тот день, когда генеральный секретарь ЦК КПСС, ставший президентом Советского Союза, давал присягу на Конституции. В мрачном молчании мы смотрели телевизор, поссорившись в очередной раз из-за какого-то пустяка, уже как будто по привычке. После этого Дима уныло пошёл меня проводить, а из соседней комнаты вышел Михаил Аркадьевич и, направляясь на кухню, грустно посмотрел нам вслед. Неразговорчивый, замкнутый, он казался мне странным и загадочным человеком.
Но прошёл июнь, были сданы последние экзамены, и стало как-то пусто и ещё более тревожно. Мы не встречались.
Но в конце июля Дима неожиданно позвонил и сказал, что хочет увидеться.
Говорят, что каждый исторический период имеет свой глубокий внутренний смысл. Смысл времени, в которое жили мы, был для нас непонятен в самом глубоком смысле этого слова. Любой другой период истории, казалось, был вполне объясним и логичен с точки зрения его общечеловеческого смысла. Смысл этого времени, когда оказалось, что мы вроде бы живём в свободной стране и вроде бы нет, не доходил до нашего сознания. Может быть, нам вообще не дано понимать современность, пока она не уйдёт в прошлое и не превратится в одну из страниц мировой истории.