Наташа тихонько хмыкнула. Наверняка это был Славка Крючков по прозвищу Крючок, которого все считали ябедой и который всегда почему-то видел то, что видеть, казалось, было невозможно.
– Может быть, это ошибка, – с некоторой неуверенностью повторила мать. – Наташа в этом не участвовала. Она не могла быть с ними.
Директриса повернула ручку двери и вошла в кабинет – просторное помещение со столом тёмно-коричневого цвета, несколькими креслами в кожаной обивке и немного перекошенным стеллажом у стены. На столе Наташа увидела телефон, перекидной календарь и какие-то бумаги. Галкина впервые была в кабинете директора: раньше, несмотря на все проказы, ей приходилось бывать только у завуча. Подойдя к столу, Елизавета Семеновна небрежно бросила на него изуродованный журнал – очередное нежеланное свидетельство безнадёжного падения уровня дисциплины.
– Что ж, может быть, мальчик ошибся или солгал, – сказала она холодным голосом.
Только теперь она повернулась лицом к Наташиной матери и улыбнулась.
– Как вас зовут? – спросила она.
– Татьяна, – вдруг неуверенно сказала мать. – Татьяна Владимировна…
– Так вот, Татьяна Владимировна, замечания в адрес вашей девочки я неоднократно слышала от классного руководителя… Но, главным образом, от других учителей…
И тут она замолчала. Она смотрела на Наташину мать, словно старалась что-то вспомнить.
– Вы считаете, мальчик, который рассказал это, говорил неправду? Может быть, произошла ошибка?.. Или вы всё-таки уверены, что произошла ошибка? – продолжала она.
– Мне кажется, – голос матери становился всё неувереннее, – мне кажется, произошла ошибка.
Она тоже смотрела на директрису, словно оторопев от какого-то открытия, плечи её опустились. Наташа от неожиданности отступила к стене, поглядывая то на мать, то на Елизавету Семёновну. А они смотрели друг на друга пристально, пока директриса, наконец, решительно не прервала молчание:
– Таня? Таня Сорокина?
Она назвала фамилию, которая, как знала Наташа, была у матери когда-то давно.
– Здравствуйте, Елизавета Семёновна. Я не подумала…
Наташа увидела, как лицо матери заливает краска. Обычно это бывало в случаях, когда мать сердилась, когда во время телефонного разговора с каким-нибудь Петей из бригады она кричала, что всё сделали не так и начальство оторвёт ей голову. Что не будет к чёрту никакой премии по вине таких-сяких… Вани или Любы и что все сидят у неё в печёнках…
– Очень жаль, – сказала Елизавета Семёновна ещё более жестким тоном, – что ты только сейчас и только по такому чрезвычайному поводу пришла в школу, где учится твоя дочь.
Она не спеша, серьёзно и сосредоточенно, опустилась в кресло за столом.
– А могла бы поинтересоваться за столько лет, – продолжила уже немного тише. – По крайней мере, ради своей дочери, воспитание которой, надо сказать, оставляет желать лучшего. Или ты со мной не согласна?..
Это неожиданное «ты» в адрес матери покоробило Наташу. Нет, так не должно быть, подумала она, мать должна возразить своим суровым голосом, она должна прекратить этот неправильный разговор.
– Так ты утверждаешь, будто твоя Наташа тут ни при чём, а мальчик, который всё нам рассказал, солгал?
– Да нет, не утверждаю, – сказала мать. – Я этого не утверждаю.
– А твоя дочь, значит, не могла наврать? Поразительное доверие к словам невоспитанного ребенка. Недопустимая наивность для матери.
– Могла, Елизавета Семеновна. Я с ней ещё поговорю. Она такая разгильдяйка, может и наврать.
– Так ты с ней поговори, Таня. Сама ты толком не училась – что уж там говорить, скажу тебе прямо, хлопот с тобой было много, и дочка у тебя ничуть не лучше. Скажешь, не так, Сорокина? Или кто ты сейчас? Галкина? Ну что ты молчишь, словно язык проглотила?
Наташа вздрогнула. Ей казалось, вот сейчас, после этих слов мать всё-таки возразит, поднимет голову и произнесёт хотя бы несколько веских слов в свою защиту, а заодно и в Наташину. Ведь она умеет выдать, если понадобится, бурный, раскатистый, вгоняющий в краску даже мужчин словесный водопад, она может постоять за себя, и никто не должен ей перечить.
Однако мать, немного ссутулившись, опустила глаза и повторила как завороженная:
– Поговорю, Елизавета Семеновна.
– И пусть приходит на педсовет. Мы переведём её вместе с другими хулиганами в шестую школу. Отныне у нас будет и такая практика.
Может быть, сейчас мать опомнится и скажет наконец то, что Наташа ждёт от нее уже почти полчаса.
Но этого не произошло. Елизавета Семеновна ещё раз напомнила Наташиной матери, какая она всегда была плохая, никудышная ученица, полное ничтожество. Ждать от неё было нечего, ну разве что произведения на свет такого же никчёмного, как она сама, ребёнка…