– Я её накажу, – оправдывающимся голосом говорила мать. – Это больше не повторится. Я накажу её и за велосипед, и за враньё…
– Ты уж отнесись, Таня, к этому серьёзно. Ещё не поздно. А вообще, я очень рада тебя видеть…
Наташе захотелось тихо приблизиться к матери, взять её за руку и сказать: «Пойдём отсюда». Её охватила злоба на директрису, так что хотелось закричать. Однако она не закричала, не приблизилась к матери и брать её за руку не стала, а только произнесла: «Пойдём». Мать, словно очнувшись, шагнула к двери.
Они вышли, не попрощавшись с Елизаветой Семёновной. Всю дорогу домой Наташа молчала, тупо глядя под ноги. Сейчас у неё не осталось и следа обиды на мать. Напротив, она злилась на себя за то, что, находясь в кабинете директрисы, не сказала ни слова. «Надо было сказать, – думала она, – „не смейте так говорить!“, или „не смейте оскорблять мою мать!“, или „не надо разговаривать таким тоном!“» И сейчас, сожалея, что не произнесла этих слов, Наташа в глубине души раскаивалась и даже хотела повернуть назад, найти директрису и высказать всё это. Потом, когда они миновали пивной ларёк, она решила, что зайдёт к директрисе завтра и скажет: «Вы разговаривали с моей матерью неуважительно, и я хочу, чтобы вы извинились…»
В тот вечер Галкиной уже было всё равно, переведут её в другую школу или нет. Но с этого времени она перестала вздрагивать от громкого, гулкого, звучащего, казалось, в тональности паровозного гудка голоса матери. Она смотрела в окно, в глубину деревьев, в наступающую осень и думала о том, что когда-нибудь мать всё-таки перестанет называть её «дрянью», «наказанием», «никчёмной». В какой-то момент это прекратится. Несправедливость не может продолжаться вечно. Так, по крайней мере, утверждала учительница истории, когда рассказывала про Октябрьскую революцию. А завтра Наташа, скорее всего, пойдёт с ребятами из соседнего подъезда к свалке у железнодорожной станции, где из остатков какого-то разбитого вагона они начали сооружать свои шалаши.
Это был вечер, когда мать не исполнила своих угроз, не поговорила с Наташей «всерьёз» и не стала наказывать её ни «за велосипед», ни «за враньё». И только вечером, за ужином, сказала, что Елизавета Семёновна была когда-то классной руководительницей, только в другой, расположенной по другую сторону железнодорожного полотна, школе.
На следующий день на школьной линейке двоих мальчиков и одну девочку – Наташу Галкину – подвергли публичному порицанию, но в школу номер шесть переводить не стали: оказывается, это была просто угроза, так называемый психологический нажим, чтобы дети побыстрее раскаялись и стали послушными.
И в тот же день мать, обретя прежние уверенность и жесткость в голосе, отчего Наташино сострадание к ней улетучилось, приказала, чтобы из школы больше не поступало никаких жалоб, чтобы – как угодно – не возникало больше поводов ходить по вызову классной руководительницы или директрисы. У неё и без того хватает забот: сплошные неполадки на путях.
А ещё через день к Галкиным пришел Славка Крючков вместе со своим отцом. И публично, при Наташе, матери Наташи и своём отце, потупив голову, извинился за то, что оклеветал Наташу, поступил нечестно, по злобе, в отместку за то, что она его дразнила. Сашку и Антона с велосипедом он видел, а Наташу – нет. Он наврал. Сейчас он раскаивается в этом. Да и сами Сашка с Антоном, добавил он, сначала упрямо молчавшие, рассказывали потом родителям, что Галкиной с ними не было. Наташина мать выслушала извинения молча, спокойно, не глядя ни на Славку, ни на его отца, ни на Наташу.
Славка и его отец ушли, а Наташа Галкина, почти безразличная к восторжествовавшей таким образом справедливости, пошла дочитывать параграф математики, в котором говорилось о бесконечности.
Школа для девочек
Повесть
Вероятно, он даже не подозревал, что все дети, какие когда-либо у него будут, окажутся банальными девочками. И это, наверное, было оскорбительно. У него всегда было чёткое представление о том, как правильно всё должно быть у нормального человека в жизни, а наличие сына было бесспорным подтверждением этой правильности и нормальности. Словом, традиционную формулу, что надо «построить дом, посадить дерево, вырастить сына» он воспринимал с примитивным буквализмом. Впрочем, всё это мы знаем лишь от наших родственников.
Дом он построил, хотя и с опозданием. Вернее, достроил и расширил то, что было на этом месте прежде. Деревья, наверное, тоже посадил где-то, в какой-нибудь воинской части, правда, скорее всего, руками солдат-срочников, даровой рабочей силы. Ну а сына… Сына у него так и не было, прямо как у короля Лира, сказала моя сестра Катя, как раз приступившая тогда к чтению Шекспира. А ведь это, наверное, по его понятиям, очень плохо.