Катя – единственная из нас, кто любит много читать. Она прочитала всё, что было в нашем доме, у соседей и в библиотеке. Иногда она могла целый день не выходить на улицу, лежать на кушетке или на полу и читать Александра Дюма или Джека Лондона. Теперь она читает Гюго и Шекспира, последнего даже пыталась читать в оригинале, чем привела в восторг свою учительницу литературы и почти подругу Ольгу Сергеевну. Мы же с Кристиной дальше Гарри Поттера не продвинулись.
– Вот ещё! – отвечает она, недовольно поднимая от книги свою занятую голову. – Ни за что не буду преподавать, и уж тем более в нашей школе. Мне интереснее читать. И переводить.
– А жить ты когда собираешься?
– А я что, по-твоему, делаю?..
– Тогда куда ты будешь поступать?
– Откуда я знаю? Ещё есть время подумать.
И снова – глаза в книгу, как будто там для неё всё самое интересное в жизни.
– Так ты думай побыстрее, – назойливо говорю я ей. – Может быть, у тебя нету никакого времени.
– А я не хочу спешить, – невозмутимо возражает она, теребя прядь волос. – Если человек совершит неправильный выбор, он никогда не будет счастлив.
– Да что тебе до этого счастья? Дело не в счастье. А в том, где ты будешь учиться. А счастье ищи потом, сколько хочешь. Нам надо поскорее зарабатывать, понимаешь?.. Сама же говорила – теперь всё меняется!
– А мама говорила, – подключается Кристина, снимая наушники, – что никакого счастья в жизни не бывает. Бывает его предчувствие. Или иллюзия. Или ожидание. Это всё очень субъективно. Счастье – это эйфория, а эйфория всегда говорит о какой-то неадекватности. В общем, о психической ненормальности.
– Может быть, поэтому тебе так нравятся занудные монастырские службы? – ехидно спрашивает Катя. – Заунывные и длинные. Там никакой эйфории. Мне там всегда плакать хочется.
– Это потому, что здесь всё тоскливо, – отвечает Кристина. – Радость может быть только там, на небе…
– Да кто тебе это сказал? А может быть, тебе надо в семинарию?..
– В семинарию девочек не берут, – сказала Кристина серьёзно, даже с раздражением.
– Для них девочки – не люди. Второй сорт. Это мне одна послушница сказала. Так что даже если ты хоть семи пядей во лбу, судьба твоя – ходить с тарелкой по храму, – с серьёзным видом говорит Катя.
– Лучше всего, – говорила она, – выйти замуж за богатого.
– Хорошо, – говорю я ей, – пожалуйста, да чтобы он ещё при этом был хорошим человеком.
Так говорила мамина подруга, Марина.
Я смотрю в окно и вижу там, вдали, ровное поле, и рощу, и излучину реки.
– Ну а ты? Ты-то сама чего собираешься делать? – спрашивает недовольно Катя. – Тебе-то чего хочется?
Я какое-то время молчу, продолжая рассматривать уходящий к горизонту пейзаж.
– Я тоже пока не знаю, – говорю я. – Наверное, путешествовать.
– Ух ты… Ну-ну, попутешествуй… Счастливого пути. Может, в Москву хочешь поехать?
– А может быть, и дальше, – говорю я.
Я хочу увидеть Великую китайскую стену. Я хочу увидеть Великие озера. Голубые горы и пустыню Пиннаки в Австралии. Я хочу увидеть Большой каньон. Хочу проплыть по Большому каналу в Венеции. Бродить по Манхеттену, по Бродвею, по Елисейским полям, по Трафальгарской площади, а потом, когда надоест, вернуться домой, только где он потом будет, мой дом? Я знаю где – там, где будут Катя и Кристина. И Миша… Ах, да, конечно, и отец. Совсем забыла. И отец.
– А я пойду к матушке Антонии в послушницы, – говорит Кристина, так что даже не поймёшь, шутит она или нет.
В монастыре за кладбищем, где жили монахини, к Кристине относились хорошо. Может быть, потому, что она могла сосредоточенно и благочестиво выстоять всю службу, как и отец. У нас с Катей не хватало на это терпения. Может быть, у неё была какая-то особая богобоязненность, в отличие от нас. Может быть, у них с отцом была врождённая религиозность, которая вдруг вот так у них обоих ни с того ни с сего проявилась.
А я в монастыре после службы только однажды подошла сначала к священнику, а потом к матушке. «Что с тобой, Настя? – спросила матушка. – Ты совсем как в воду опущенная».
Какой странный вопрос – что со мной. Как будто непонятно. Совсем недавно мы были здесь на панихиде, когда была годовщина мамы. Что тут непонятного?
«Я понимаю, тебе тяжело. Но ты подумай, мама сейчас там, с Богом, и ей там хорошо. Ведь когда мы грустим по нашим близким, мы грустим прежде всего по нам самим… Мы жалеем не их, а себя…» Нет, не понимаю, всё равно не понимаю, говорила я, с трудом подавляя подкативший к горлу ком. Разве она нам не нужна? Как ей может быть хорошо там без нас?..