– Нам это не грозит, – сказала Кристина. – Мы не делаем ничего плохого.
Миша проводил нас с Кристиной до заветного поворота на нашу улицу. Теперь мы почти бежали домой – почему-то этот подвальный холод продолжал нас преследовать.
Когда мы вечером пили чай, Кристина сказала:
– А я знаю, почему твой Миша такой странный. Я знаю! Я всё узнала!
– Что ты узнала? – недовольно спрашиваю я.
– Не было у него никакого ранения. Не был он ни в каких горячих точках. Он пострадал не в бою. Его просто избили. Вот поэтому он и любит ходить по местам, где людей мучили.
– Это была дедовщина, – поясняет Катя. – Он в этом не виноват.
Я какое-то время молчу.
– Ну и что? – говорю потом. – Тебе что до этого?
– Ничего, – ответила Кристина. – Никакой он не герой.
– Ну и что? Мне и не нужно, чтобы он был героем. И то, что ты рассказываешь, знают все.
– А может быть, он герой ещё больше, – отмечает Катя. – Значит, это как в тюрьме. В бою, может быть, легче. А ты попробуй в тюрьме оказаться!..
– Мы там были только что, – говорит Кристина недовольно и отворачивается.
Иногда мы с ней разговариваем, как с маленькой, и ей это не нравится.
А ещё через день отец поссорился с матушкой из-за того, что она раскритиковала его будущую школу. У неё же к тому времени открылся приют, самый настоящий, а не на бумаге, в котором появились первые обитательницы – две худенькие девочки немного младше Кристины, которых уже одели в длинные подрясники, а на головах у них были тёмные платки.
Отец говорил, что её школа – это неправильная школа. Школа должна быть совсем не такой. Незачем девочкам стоять на службе часами, бубнить молитвы, а одежда, которую они носят, никогда не разовьёт у них эстетического чувства, и они никогда не научатся одеваться красиво и, соответственно, видеть красоту в чём-то другом. Матушка же отвечала, что одеваться красиво совсем не обязательно и даже грешно, и главное – надо быть не по одежде красивой, а Богу угождать, а что касается красоты, так она вся в храме Божием, и большей красоты человеку и не нужно. Отец же говорил, что категорически не согласен – нельзя загонять девочек в казарму, нельзя их так гнобить, они должны расти в свободной и радостной обстановке, подальше от всякой угрюмости и суровости, чтобы потом передавать, нести в мир радость жизни. И тогда мир, может быть, переменится. А матушка – в ответ – что вся эта свободная жизнь есть жизнь греха, а радость жизни, о которой он говорит, – ненужная утеха, которой соблазняет девушек дьявол.
Так они ни о чём не договорились. Отец сел в машину, хлопнув дверцей. Мы с Кристиной уже сидели на заднем сиденье. Мы слушали весь этот разговор, не участвуя в нём никак. Вернее, участвуя, но только молча. Мы смотрели, как бы отец не сказал чего лишнего. Теперь это была наша главная забота.
Мы выехали за территорию монастыря. Несколько километров в объезд – и мы в городе. Мы заехали в книжный магазин, где отец купил нам тетради и новые авторучки. Потом припарковались у супермаркета, где набрали йогуртов, хлеба, блинчиков и котлет.
Дома нас дожидались гости.
У калитки стоял джип, тот, который я уже видела. И я сказала отцу: смотри, это та самая машина. Он кивнул.
Мы вошли – осторожно, и увидели первым делом Катю, которая в каком-то недоумении стояла у стола в холле, и двоих – того, кого она сама называла высоким, и второго, с круглым тёмным лицом. Это был тот, с круглой глупой головой, и он, кажется, узнал меня. Они сидели за журнальным столиком в креслах. Так же, как, вероятно, они сидели в прошлый раз.
– Ну что решил, полковник? – спросил высокий, даже не поздоровавшись, когда мы вошли. – Я ведь предупреждал, что приеду. Так ничего и не надумал?
Он поднялся и стал не спеша ходить по комнате. Отец недовольно бросил на пол сумку с покупками.
– Убирайтесь к чёрту, – сказал он, – я ведь сказал уже!..
Гость только улыбнулся, встал и подошёл ближе к Кате – так, как будто хотел спрятаться за неё. Но Катя отступила назад.
– Идите на улицу, девочки, – сказал отец строго. – Идите, погуляйте пока.
Мы с Катей двинулись в сторону двери, да так и остановились. Выход нам перегородил другой – круглоголовый.
– Последний раз, – сказал гость. – Последний раз, Петрович. Мне стволы очень нужны. Без тебя никак.
– Послушай, – сказал отец. – Ты что, тупой?
– Ты же всё можешь, я знаю. Я не уйду.
Высокий улыбнулся, а круглоголовый нахмурился. От них веяло силой и каким-то решительным героизмом. Вся комната, казалось, пришла в движение от присутствия этих слишком бодрых и слишком смелых людей, так что та атмосфера мира и тишины, которую мы так лелеяли в последнее время, рухнула мгновенно.