– Тогда вот что, – сказал высокий, который, очевидно, был главным. – Мы отсюда не уйдём. Мы поживём здесь, у тебя. А обслуживать нас будут… Пожалуй, вот эти твои девочки… Так?
Отец засунул руки в карманы куртки.
– Послушай, – сказал он спокойно, – не советую меня шантажировать. Я уже сказал, больше ничего не будет.
– Впрочем, – добавил гость, – пожалуй, она поедет с нами. До тех пор, пока не надумаешь…
И круглоголовый взял за руку Катю. И положил другую руку на её шею и крепко сжал.
– Стой, – сказал отец. – Стой, говорю!
Круглоголовый опустил руку. И посмотрел из-за Катиного плеча.
– Отпусти, я помогу, – сказал отец. – Последний раз.
Недоверчиво посмотрев на отца и потом взглянув на главного и ещё раз на отца, услышав слова «да, да, обещаю, отпусти», убрал и другую руку.
– Так бы и сразу, – проворчал главный. – А то ты, Петрович, как ребёнок, блин, упрёшься на пустом месте. Я ведь не даром прошу тебя это сделать. Ещё и бабки получишь, как всегда. Тебе ведь деньги нужны, наверное? Что ты здесь затеваешь? Школу решил открыть? Для девочек, да?..
– Катя, иди, – сказал отец.
Катя не шелохнулась.
У двери отцовской комнаты стояла Кристина с полу-вытянутой вперёд правой рукой. В ней был пистолет, который она направляла прямо на высокого.
– Валите отсюда на фиг, – сказала она. – А то я буду стрелять.
Это было долго и скучно. Потом мне много раз приходилось пересказывать эти события, этот момент, эти секунды, которые стали вечностью между жизнью и смертью и всё же завершились смертью. С нами разговаривали разные люди, следователь и ещё кто-то, нас фотографировали и записывали наши слова. И я повторяла снова и снова, уже почти автоматически, одно и то же.
Кристина держала в руках пистолет. Нет, она раньше никогда не держала его в руках. Нет, она не училась пользоваться оружием, никогда. Нет, у нас в доме не было оружия. По крайней мере, нам об этом ничего не известно. Нет, я раньше никогда не видела этого пистолета. Нет, мы никогда не заходили в комнату отца в его отсутствие, у нас это не принято. Нет, нет, нет. Нет, мы раньше никогда не видели этих людей. Нет, я не знаю, зачем. Нет, я не знаю. Нет, не рассказывал. Нет, не спрашивала. Нет, она не целилась… Нет, отец не учил нас пользоваться оружием. Он говорил, что это ни к чему, тем более девочкам. Может быть, она видела это по телевизору?.. Нет, нет. Он считал, что нас защищают милиция и армия. Нет, не вру. Честное слово. Да, она выстрелила случайно. Да, она попала случайно… Я не видела, как он упал, я видела, как он лежал… Мне показалось, она стреляла вверх, выше головы… Нет, никогда не видела раньше второго… Он достал пистолет, да, у него был с собой пистолет… Нет, он не стрелял… Не успел, отец ударил его…
Кристина, как мы узнали, давала сбивчивые показания. Она сказала, что не собиралась стрелять и даже не помнит, как стреляла. Просто она очень испугалась за отца и за Катю.
Приехавший довольно быстро дядя Витя провел со мной и Катей специальную строгую беседу и запретил нам что-либо говорить о том, о чём говорили гости, – о стволах. Дядя Витя загадочно пообещал вытащить нашего отца. Он нервно ходил по коридору и кричал кому-то по мобильнику, что «они решили сдать его» и что ему «нужны бабки».
Тот, в кого выстрелила Кристина, скончался в больнице. В городе заговорили о том, что дочка полковника убила бандита, который приехал в наш город, чтобы устроить теракт. Другие говорили, что это был друг отца, с которым он воевал в какую-то кампанию, и теперь он не мог не воевать, потому что у него крыша поехала.
Отца увезли в тот же день, началось какое-то длинное расследование, после чего состояние отца ухудшилось, и его поместили в госпиталь, куда приезжали на машинах какие-то люди в костюмах. Кристину тоже поместили в какое-то закрытое учреждение для подростков, где её можно было иногда навещать, и потом обследовал врач, и потом ещё была какая-то экспертиза. Мы очень боялись – если Кристина окажется в тюрьме для малолетних, там ей придется совсем несладко. Там её будут обижать. Она, конечно, будет давать сдачи и сама же будет страдать от этого. Нас же с Катей временно оставили на попечении тёти Гали – до того, как соберётся опекунский совет, чтобы решить нашу дальнейшую судьбу.
Она поселилась у нас, и успокаивала нас, и сама иногда плакала, и что-то говорила невпопад про невезение и наказание Божье. Миша привозил нам продукты, он старался поддержать нас, разговаривая каким-то нарочито бодрым голосом, рассказывая о том, что происходит в городе, умалчивая о том, что говорят. Катя равнодушно разбирала пакеты с продуктами и говорила, что есть ей почему-то совсем не хочется. Мы с Мишей почти не разговаривали. Он садился напротив и пытался сказать что-то весёлое. Я однажды попыталась спросить: разве можно было, чтобы отец такое делал? Ну то есть с оружием? Миша только усмехнулся и пожал плечами.