– Ох, не к добру! Не к добру... – пробормотал Евпсихий Гадович и испуганно плюнул три раза через левое плечо. – Мать-хозяйка, упаси от потопа!
По неясным причинам бывалый домовой больше всего боялся именно этого стихийного бедствия. Даже больше, чем студентов-выпускников, ночи празднования Разделения миров и переезда.
А тем временем откуда-то издалека и вроде бы сверху послышался непонятный шорох, а следом за ним дружный и многоголосый женский визг.
– Ох, йо! Только б не потоп... – взмолился комендант и со всех ног бросился на звук.
Но пробежав с десяток шагов, остановился, заподозрив, что немолодой уже разум сыграл с ним злую шутку. Взрыв радостного многоголосья, однозначно, доносился сверху. Но сверху-то у нас крыша... А что студентам – и спаси, Мать-хозяйка, защити, Охотник-отец, – студенткам – а тембр писка намекал именно на них – делать на крыше? Ночью. Одним. И одним ли?
Евпсихий Гадович, начертив в воздухе широкую невидимую дугу, с размаху стукнул себя рукой по лбу, развернулся на сто восемьдесят градусов и рысью помчался к одной из самых тихих комнат на этаже. Ведь доносили же, ведь предупреждали же добрые люди, ведь бабушка мужа троюродной сестры поделилась новостью о долгожданной помолвке!
Ох, стыдно-то как! Стыдно! В такие годы так опростоволоситься! И что скажет Вельзевул Аззариэлевич? А если и не скажет ничего, то как посмотрит?
По взглядам директор был специалист.
Евпсихий Гадович, ещё раз помянув недобрым словом дракона и вообще всех крылатых, ускорил шаг и уже через семь с половиной секунд стучал в светло-коричневую дверь, заранее зная, что никто ему не ответит.
Никто и не ответил. Ночной комендант обречённо вздохнул и толкнул дверь, заглядывая внутрь.
– Ох, йо! – Следы преступления были налицо, образно говоря. А если без образов – то прямо на столе. И на подоконнике. И на тумбочке. И даже в большом медном тазу, который почему-то стоял ровно посередине комнаты и всем своим сияющим и скорбным видом намекал Евпсихию Гадовичу на страшное. Собственно, на потоп. Потому что одиннадцать пустых бутылок из-под шампанского и одна – целая с прозрачной, как слеза, самогонкой ни на что другое намекать не могли.
Евпсихий Гадович зачем-то достал из тазика бутылку, понюхал, убеждаясь, что намётанный глаз не ошибся, что это действительно чистейший пшеничный самогон, вздохнул безнадежно и уже без всякой спешки направил свои стопы к лестнице на чердак.
Давно надо было заколотить выход на крышу ко всем драконам! Ждал все чего-то... Непонятно чего. И вот дождался. Из-под низенькой двери, окрашивая ступеньки в приятный глазу цвет мокрого дерева, текла вполне рукотворная река ручеистого типу.
– Всё-таки потоп... – Ночной комендант мстительно поджал губы и рывком открыл дверь.
***
Аврора не могла вспомнить, кому в голову пришла удивительно романтическая идея идти на крышу, смотреть на звезды. Но собираться стали все и сразу.
– Бутылку в тазик поставьте! – крикнула Юлка и прижала два пальца к губам, сдерживая рвущийся наружу ик. – Чтоб не нагрелось, пока ходить будем.
Могила пожала плечами, вытянула из-под кровати бабушкин таз и эстетично поставила его в центр ковра, закрывая пятно от разлитого кем-то из девчат шампанского. Она не совсем понимала, каким образом пустой таз поможет не нагреться бутылке с подозрительно пахнущим содержимым, но не спорить же из-за такой ерунды с лучшей подругой. Тем более Юла и так пошла Авроре на уступки и стоически выдержала присутствие на девичнике Ифигении Сафской.
Юлиана Волчок не была единственной, кто не питал к бывшей студентке института имени Шамаханской царицы нежных чувств. Фифа вообще не пользовалась особой популярностью среди гостей Могилы, но и не позвать её на мероприятие было невозможно по той простой причине, что Сафская по-прежнему делила с Авророй жилплощадь. Временами она даже была почти сносна, а в последнее время и вовсе перестала задирать нос, но на каникулах, видимо, случилось что-то, что превратило и без того не самую лёгкую в общении Фифу в хмурую и молчаливую ведьму.
Она сидела в углу, лениво попивая холодное шампанское из высокого бокала, и с выражением лёгкого превосходства на холёном лице наблюдала за происходящим. Маска удивлённого презрения дала трещину лишь раз, когда в комнату впорхнула Юлка и, плюхнувшись на кровать, заявила: