– Аура сама знает, кого выбрать себе в пару и привязать, – понизил голос и зловеще прошептал:
– Навеки!
И предовольно улыбнулся.
Весело ему. А я, а мне страшно и стыдно. И непонятно. И по-прежнему не верится.
– И как я... это сделала?
– Юлка, – Алекс отвечать не стал, а повернул меня к себе лицом и задал встречный вопрос:
– Может, ты уже, наконец, признаешься, а?
– Я не нарочно, честное слово! – Чуть не заплакала от обиды. – Сама не понимаю, как получилось!
Ничего не говоря, Алекс уткнулся лбом мне в плечо и издал печальный протяжный звук. Вот же мы попали… Хотя, с другой стороны, какая разница, как это произошло и почему, если оба мы ничего не имеем против.
– Не переживай, – попыталась утешить я своего… мужа и по волосам неуверенно погладила, а он только застонал ещё громче и, кажется, собрался заплакать. – Сделала и сделала… что уж теперь?
– Юлка… – А голос совсем несчастный.
– Бедный мой. – Пальцами нащупала под волосами огромную шишку и почти задохнулась от нахлынувших воспоминаний. – Больно тебе было?
Словно заново пережила весь ужас от нападения оборотней и свои страхи.
– Скорее обидно… – признался Алекс, повернул голову и поцеловал мою ладонь. – Злился на себя…
– И я злилась, – шепотом призналась я, – на себя.
– М? Почему?
– Потому что не сказала.
Он усмехнулся, явно понимая, к чему я клоню, но помогать мне не собирался:
– Что не сказала?
– То, что собираласью.
Выжидающего взгляда от меня не отрывает, а я, вместо того чтобы покраснеть, легонько стукнула его по плечу, глаза в сторону отвела и выпалила на одном дыхании:
– Что люблю тебя, конечно!
– Дурочка моя, – нежный поцелуй и обжигающая бирюза его глаз заставляет зажмуриться от счастья.
– Единственная, – и очередью ласковых прикосновений губ по моей скуле, подбородку, по шее до ключиц. Зачем тянула столько времени? Надо было ещё в Школе признаться.
– Мучительница мелкая.
– Я не... – выгнулась, когда он бретельку с моего плеча стянул, и возмущенного стона не смогла сдержать в ответ на немедленное согласие с его стороны:
– Ох, беру свои слова назад... не мелкая, – и непосредственно то, что мелким не считает, сжал ненавязчиво, но обещающе.
– Не м-мучительница, я просто...
Не дослушав, Алекс уложил меня на кровать, навис надо мной на руках, улыбнулся так, что у меня сердце сладко ёкнуло в груди и…
– Надеюсь, вы там все еще важные разговоры разговариваете, – приглушенный голос на периферии сознания оказался досадной неожиданностью, – а то пельмень что-то уж совсем неприличное пытается петь, а у меня ручки маленькие, слабенькие. Устал уже рот ему затыкать.
Я сделала большие глаза и губу закусила, но всё равно не удалось испуганного смешка сдержать.
– Ненавижу это животное, – признался Алекс.
– Он не животное, – обиделась я за Григория. – Он пельмень.
– Тем хуже для меня.
Лёг на бок рядом со мной и, криво ухмыляясь, заметил:
– Сам не верю, что говорю это, но мыш прав. Надо поговорить. Сначала.
Подпёр голову рукой и мечтательным взором меня окинул. А я смутилась. И даже не из-за его взгляда, хотя взгляд был так горяч, что странно, как вокруг меня постель не воспламенилась. Смутилась я из-за своих собственных мыслей. Потому что мне бы обрадоваться нечаянному вмешательству, а я, кажется, расстроилась.
– Во-первых, я осёл, – в голосе Алекса больше не звучало веселья и икорки в глазах угасли. – Я такую глупость совершил...
Придвинулся ко мне вплотную и, почти касаясь губами уха, прошептал:
– Твой папа уверил меня, что прослушать эту спальню не сможет никто, но рисковать не хочу.
И я очень быстро осознала причину его волнений. Никогда не думала, что такое возможно, но я, кажется, стану косвенной причиной войны двух государств.
***
В жизни Екатерины Виног было только одно слово, которое приводило ее в состояние неконтролируемого бешенства. Коротенькое, из трех букв. Второй человек королевства, айвэ Лиар, сейчас стоял перед ней, низко склонив голову, и ждал взрыва.