— Ну, может, и нет, но не надо только пиздеть, что я плохо фанател. Так орал, что говорить уже не могу. Слышишь, как хриплю?
— Ничего, мороженого пожрешь — все пройдет.
Воскресенье. Родоки на даче. Я курю на балконе. На скамейке около песочницы сидит пьяная Нинка — ее дерет Андрей с первого этажа. Андрею лет двадцать пять, два раза был на зоне по малолетке — возьмет машину, покатается и кинет. Раньше лазил за Рабочий, но «основой» не был. Зато баб у него — море. Он постоянно с новой, хоть и урод.
Нинка разводит ноги и сразу сводит назад — мелькает черное. Она что, без трусов? Я наблюдаю за ней — делать все равно нечего. Вот если б она чуть-чуть задрала платье или развела ноги…
К Нинке подходит Алексеев — высокий здоровый дядька, работает слесарем на ремзаводе, только не в инструментальном, где я, а в первом цеху. Живет во втором подъезде со своей бабой — толстой и уродливой — и двумя малыми дочками. Алексеев что-то говорит Нинке. Она кивает головой — типа, слушает. Он, видно, хочет раскрутить ее на пару «палок» — может, у него сегодня хата свободна. Дурак он, конечно, — рядом на скамейке сидят старухи, эти жопы всему дому размажут, что Алексеев повел к себе пьяную блядину без трусов. Если и не поведет, все равно скажут, что повел.
Выходные кончились, надо опять вставать в семь и переться на завод. Вчера лег поздно, смотрел чемпионат Европы — наши выиграли у Голландии 1:0.
В цеху все базары только про футбол.
— Наши у голландцев на халяву выиграли, — говорит седой бородатый мужик. — Не выйдут они из группы, англичане их сделают, как щенков.
— Ни хера они их не сделают, — спорит с ним Медведь. — Это наши англичан отымеют. Их Ирландия отымела в субботу, вспомни.
— Это все случайно, на халяву.
— У тебя все на халяву.
Мне опять дают опиливать заготовки. Я вожу напильником туда-сюда и жду обед. Сходить домой, пожрать, потом еще два часа подрочиться — и все, конец работы. Можно валяться дома на диване, смотреть телик, потом — на улицу, гулять с пацанами. Только что погода сегодня не очень — дождь какой-то поганый.
Обед. Я кидаю напильник на верстак и иду к выходу. Меня догоняет Медведь:
— Не торопись, студент.
— Я не студент, я с УПК.
— Знаю, не дурак, но разве не однохуйственно? Тут, это самое… Мы решили выпить по чуть-чуть за сборную СССР. Ты тоже можешь с нами. Тебе тридцать капель уже можно, да?
— Само собой, можно.
Медведь ведет меня в угол цеха. Там в закутке за перегородкой работает расточник — маленький сухой мужик. С его стороны перегородка обклеена голыми бабами и футболистами. Расточник достает из шкафа банку чернила — 0,7 — и три стакана. Ножом срывает пластмассовую пробку и наливает сначала Медведю, потом мне, потом себе. Выпиваем — и сразу по второй. Пузырь уходит за две минуты.
— Что-то мало, — говорит Медведь.
— Ясный пень, мало. Ты бы еще полцеха сюда привел. Самим тут — всего ничего, а он еще пацана приволок.
— Ты не кати на парня бочки. Он — свой человек. Кроме того, мы его можем за добавкой отправить. Ты в каком, говорил, живешь? В сто сорок восьмом? Так у вас там на первом этаже точка — баба самогонку продает. Пообедаешь — купи пузырь, а?
— Ты что, охуел? Как это пацан будет брать в своем доме?
— Ничего, возьму — не в первый раз. Тем более что это в моем подъезде.
— Ну вот, видишь? Я же говорил — свой пацан.
Медведь сует мне в руку мятые рубли и трульники.
Я иду домой, жру, потом спускаюсь на первый к Антоновне. По правде, я у нее сам еще ни разу не брал. С пацанами пару раз брали, но ходил не я, в своем подъезде как-то было несолидно. А сейчас — все по херу.
Звоню, Антоновна открывает. Она в грязном халате, седые патлы растрепаны — видно, сама бухая. Я сую ей деньги и говорю:
— Одну.
Узнала меня, не узнала — не волнует. Я стою в дверях и жду, пока она звенит на кухне бутылками — видно, переливает. Потом приносит мне бутылку из-под «Столичной». Я сую ее под ремень и захлопываю дверь.
До конца обеда — минут десять. Медведь с расточником ждут меня в закутке. На верстаке — три стакана и тарелка с хлебом и котлетами. Я вытаскиваю из-за ремня пузырь и ставлю на верстак.
— Свой пацан есть свой пацан, — говорит Медведь. — Сказал тебе — все будет тип-топ. А мы, как видишь, подсуетились в столовой насчет жрачки.
Расточник берет пузырь, выдирает пластмассовую пробку и разливает по стаканам.
— Ну, за сборную СССР, — говорит Медведь.
Мы чокаемся и выпиваем. Медведь базарит дальше:
— Вообще, у нас хорошая команда в этом году, сильная. Киевляне молодцы, Кубок кубков взяли. Дасаев, грузины…
Расточник резко машет рукой:
— Ты мне только про грузинов не говори, ладно? Это — распиздяи. Они не тренируются ни хера, только пьют. Ты мне их лучше не поминай.
— Ладно, не буду. С тобой вообще ни про что нельзя поговорить.
— Как это ни про что? Про баб со мной можно поговорить. Это дело я люблю, это я с удовольствием, — расточник лыбится и показывает руками, типа, берет бабу за груди. — Учись, студент, — надо иметь к бабам подход, но ебать надо не блядей, а порядочных женщин. Пусть только такие, как этот, ебут все, что движется, — он кивает на деда за токарным станком. Мы все ржем.
Медведь разливает остаток самогонки — всем по чуть-чуть. Мы выпиваем, закусываем, потом расточник врубает станок, а мы с Медведем премся к своим верстакам.
Я уже «хороший». Работа мне до лампочки — я только для вида вожу напильником.
Медведь после бухла стал разговорчивый и все время базарит:
— Вообще, это херово, что у нас люди такие, — каждый только и смотрит, чтобы что-то спиздить, чтоб кого-то наебать. Но по-другому никогда не будет.
Сидим с Йоганом в «конторе» в подвале сто семидесятого дома. «Контору» здесь сделали недавно. Раньше она была в другом доме, рядом с моим, но пацанов оттуда выгнали — баба с первого этажа подняла хай, что орут, музыку громко слушают, бухают, в подъезде натошнили. Приехали менты и забили дверь.
Куля потом сразу нашел подвал в сто семидесятом, добазарился с участковым и переволок туда все добро со старой «конторы». Сейчас здесь все точно так: резиновые коврики, диван, гири, гантели, магнитофон, фотографии баб и футболистов.