Курим и ждем, что кто-нибудь принесет бухла. Заваливает Зеня:
— Привет! Смотрите, кого мы привели.
Куля заталкивает в «контору» Наташу Гу-Гу — рабочинскую дуру. Голова у нее всегда набок, язык высунут, по бороде текут слюни.
— Зачем она вам? — спрашивает Йоган.
— А как ты думаешь? — говорит Куля и смотрит на Зеню. Оба лахают — они уже хорошо датые. — Не малый пацан, можешь и догадаться.
— Вы что, ее ебать собрались?
— А что с ней еще делать? Попробуем — может, в рот возьмет.
— Не, пацаны. Это как-то… Ну, не знаю, бля…
— А что тут такого? Баба как баба. Да, Зеня?
Наташа смотрит на нас, крутит головой.
Куля тянет ее к дивану:
— Да кинь ты свое говно, у тебя там что, золото, бля? — Он забирает Наташину сумку. — Зеня, погляди.
Зеня берет сумку, заглядывает внутрь, вытаскивает сухие ветки, траву и два пустых пакета от молока.
— Я хуею.
— А что ты думал? А вы еще ее ебать собрались. Пустите ее, пусть идет домой. Вам что, нормальных баб мало? — Йоган кривит рожу.
— Нормальных уже всех переебли. Щас можно и таких. Да, Наташа?
Наташа дебильно лыбится, ворочает головой.
Зеня спускает штаны и трусы, берет Наташу за шею и наклоняет к себе.
— Наташа, пососи мне.
Наташа отворачивается. Изо рта у нее текут слюни.
— Кому сказал — пососи, а то щас уебу. Больно-больно. — Зеня несильно бьет ее по спине. — Вот так, только сильно.
— Кинь дурное, Зеня, — говорит Йоган. — Думаешь, она знает, как сосут? Она, может, вообще раньше хуя не видела.
Куля подходит к Зене.
— Йоган правильно говорит — ты ее бей не бей — она дурная, ничего не будет. Давай ее просто выебем.
— А тебе не противно будет?
— Нет, не противно. У меня гондоны есть. — Куля достает из кармана пачку гондонов по четыре копейки — такие продаются в нашей аптеке.
Зеня вытаскивает свой «Космос», закуривает. Куля берет Наташу и швыряет на диван спиной вверх, задирает платье и стягивает вниз розовые трусы. У нее белая прыщавая жопа. Наташа мычит.
— Тихо, ты, не ной.
Куля расстегивает штаны, вынимает стояк, одевает гондон, раздвигает Наташе ноги и засаживает. Она орет.
— Тихо, ты, не кричи.
Куля ебет ее долго, минут, может, десять. Наташа начинает задыхаться, выть — совсем, как бабы в порнофильмах.
— Вот это да! — хохочет Зеня. — А хули ты все не можешь спустить? Водяры много выпил, да?
Наташа пищит на всю «контору», потом затыкается. Куля прыгает на ней еще минуты две, потом слезает.
— Ну что, спустил?
— А как ты думал. На гондон.
— Пацаны говорили — Индиру ебали в жопу, и на хую говно осталось.
— А что ты думал — в жопе всегда говно.
— Йоган, пошли отсюда, — говорю я.
Мы с ним поднимаемся.
— Вы что, не будете? — спрашивает Куля.
— Не-а.
Мы выходим.
— Пацаны вообще охуели, — говорит Йоган на улице. — Столько баб на Рабочем, а они до Наташи доколупались.
— Они просто пьяные, ни хера не соображают, что делают.
После обеда идем с Медведем на склад — получать материалы. Склад далеко — за всеми цехами, около ограды.
Нас обгоняет мужик в очках на электрокаре.
— Привет, Медведь! — орет он и притормаживает.
— Привет, Колян. Слушай, а довези нас до склада — как на такси, а?
— Не могу — не положено по технике безопасности. Так бы еще ладно, а сегодня главный ходит по заводу, так что ничего не будет.
— Ладно, катись дальше.
Впереди нас идут кладовщицы — молодые бабы, лет по двадцать. Видно, прутся с обеда. У одной — толстая круглая жопа, я засматриваюсь, Медведь замечает.
— Не туда смотришь, студент. Тут тебе ничего не светит — к ней уже ползавода подкалывалось, а она никому не дала: говорит, пацан в армии, она его ждет. Вот как бывает, сечешь? А на тебя она и смотреть не будет. Ты еще молодо выглядишь — но это я так, не в обиду, понял?
— Понял, не дурак.
Медведь вытаскивает пачку «Астры», сам берет сигарету и дает мне. Он подкуривает спичкой, я — от его сигареты.
— А знаешь, студент — я тебе даже завидую. Все бабы — твои, выбирай любую. Одна прокинула — сразу можешь с другой, правильно?
— Ты тоже можешь.
— Не, ты не понял. Я не про это. Ты думаешь, что женка, дети там? Это все ерунда. Думаешь, я не гулял?
— Не знаю.
— Все гуляли. Я такого мужика не знаю, чтоб на блядки не сходил. Но все это хорошо, пока молодой, а потом уже особо и не тянет. Вот водочки — это я понимаю.
Курю на крыльце двадцать третьей школы. Я здесь на военных сборах — с пацанами с других школ. Не дали даже закончить практику, но оно и хорошо: на заводе мне уже остопиздело. А здесь — классно: один, без родоков, никто на мозги не капает.
Днем — маршируем, разбираем и собираем «калаши», записываем в тетрадку тактику и устройство «калаша». Вечером смотрим футбол — чемпионат Европы. Спим в классе на первом этаже — там парты убрали и приволокли железные кровати.
Жалко только, что баб нет. Сделали б и для баб сборы — с ними ж медсестра занимается, пока мы с военруком на НВП, учит бинтовать и всякое такое.
Я здесь один со всего класса. Антонов и Сухие крутанулись: взяли справки, типа, больные, нельзя им на сборы. Маменькины сынки. Из «а» класса тоже только трое пацанов, поэтому мы в одном взводе с двадцать третьей школой. Эти — деловые, раз на своем районе. Но все равно лохи — никто за район не лазит. Есть там один такой — Жура. Больше всех орет, выделывается, а кроме того — отличник. На меня залупнулся в первый день. Я ему дал в грудняк — он заткнулся, а остальные не полезли. На меня теперь никто не залупляется.
Утром пацаны с двадцать третьей школы толпятся около кровати Рахита. Его самого нету — видно, пошел в туалет. Они орут, лахают, толкаются. Я встаю и подхожу посмотреть, что там такое. Несколько человек сцут на Рахитову кровать, остальные смотрят или отталкивают их, чтоб влезть самим. Хуй у Журы — совсем маленький, как у первоклассника: белый и без волос. И он еще будет говорить, что отодрал кучу баб?