А из под жарехи совершенно наплевать, где переться, ничем этот бетонный кайф не шуганёшь! Стали веселится там, как арестованные чилийские коммунисты в застенке Пиночета.
Под вечер Худой все же смягчился и отправил к нам со штабным дневальным миску плова из комнаты свиданий и пачку сигарет Хан.
Пока Булка с Бибиком плевались на спор у кого круче сушняк, я нацарапал на стене огромную надпись «ВЕРОНИКА».
* * *
… Вероника. Я все чаще думаю о нашем переезде в Москву. Мы будем жить с тобой вдвоём, как муж и жена. В нашем домике! А я тебе омлет твой любимый утром в постель буду подавать! А вечером как зажжём по дискотекам! Я тебе хочу показать один единственный клуб, который там знаю, Секстон ФОЗД. Тоже в ухо можно схлопотать, но все же там мы дома, играем на своём поле. На своей земле.
И потом в Москве не будет этого вурдалака Юры. Он так накрутил мне дозу, что я почти стал его рабом. Видимся через день. Я теперь даже заискиваю перед его тупицей женой, хозяйкой вертепа. Сам себе противен. А Юрец знай все больше заламывает за чек, крысит и разводит хандроз какой-то гадостью. Животное. Как будто нельзя по-джентльментски глянуть в глаза и просто поднять цену. Знаешь-же гад, что мне некуда больше пойти.
Надо слезать с этой пакости. Что-то как-то втянулся, в привычку стало входить. Не просто каждый день, а в день по нескольку раз уже луплюсь. Каждый вечер ложусь спать в лёгком кайфе, обещаю себе это сделать начиная с завтрашнего утра. Сбавлю дозу и потихоньку спрыгну.
А утром что? Ханка! Машинка!! Раствор!!! Поехали…
Из-за растущей дозы и дешёвых Юриных фокусов, никак не могу оптимально подобрать консистенцию. Регулярно передозируюсь. Не сильно, но достаточно, чтобы бегать блевать на работе каждые пятнадцать минут. Сказывается на качестве предоставляемых мной услуг. Нервирует окружающих. Моя карьера на всех парах устремляется в тупик.
Из института, наверное, тоже скоро попрут — с моими частыми командировками, Вероникой и хандрой, я практически положил на все хуй. Хотя некоторые по привычке ставят «зачёт», за красивые глазки, но надолго ли это? Я плохо помню, что делал вчера, какие уж тут курсовые в пизду.
Все катится вниз по наклонной. Поддерживает немного книга Берроуза Naked Lunch. Из предисловия следует, что автор сорок пять лет торчал из-под герыча, а потом спрыгнул. Правда и з самой книги становится ясно, что автор стал таки играться под хвост. Это недобрый побочный эффект.
Ещё, правда, обнадёживает прочтённая недавно биография Германа Геринга, который полжизни вспрыскивал себе морфий, но добился поразительных успехов пробиваясь на верхушку третьего рейха.
И всё-таки, лучше всего, наверное, с этой мерзости соскакивать.
Москва! Вот спасение! Там, в Москве, где я не знаю никаких юр, вынужден просто буду спрыгнуть. Переломаться. Помучаюсь немного, но обязательно слезу. Дальше так жить нельзя. Это не жизнь. Это просчёт времени до следующего укола. И он становится все короче.
Ни какой радости уже — одни угрызения совести.
Потом, меня пугают мысли о рыжем, которому я имел удовольствие выстрелить в наглое лицо. Драма на охоте.
Жив ли он? Если жив — то, наверное, ищет меня. Если двинул кони — ищут уже менты. Какая замечательная альтернатива. Валить нужно как можно скорее. Не дожидаясь концовки.
Москва, только Москва. Начнём жить с самого сначала. С чистого листа.
В этом прекрасном городе. Столице Мира. Мегаполисе. Городе — герое. На русской земле. Большой культурной ломки в связи с переездом не предвидится. Москва всегда была своей для населения одной шестой части земной суши.
Нужно только достать немного денег, снять квартиру, где я переломаюсь и поживу пока найду работу. Хоть где — лишь бы в Москве.
Лишь бы с Вероникой. Лишь бы трезвым.
* * *
Дядя недолго чикался со следствием. К отбою Мастерских, получив лёгких пиздюлей от оперов, уже грел шконку в изоляторе. Правда, в несознанке.
«Ничего не видел, ничего не слыхал, за что харчуете, начальники?»
Дяде похуй. Распорядился готовить Андрюху на этап. В следственный изолятор. Пусть теперь там поблатует, в четырёх каменных стенах.
Нас же по отбою амнистировали. Так что в ШИЗО мы со смотрящим за промкой разминулись. Нам — на свежий воздух.
А за воровскую идею — страдать полагается, сами же только об этом и поёте!
И все были бы довольны, и про Рустамчика бы забыли через пару дней, у живых-то забот побольше, чем у мёртвых, если бы не вмешался Имомов. Зашёл к Хозяину. Попил с ним чайку минут сорок, и Андрюху, героя-мученика, пострадавшего за чистоту воровской идеи выпустили обратно. До первого ЧП. Это уже Хозяина вердикт. А узнает ли о ЧП Хозяин, это ещё вопрос — если Имомов позволит.
Хозяину обо всем знать не полагается. Сердце у него пошаливает.
Дяде утёрли нос. Мягко указали на место. Хоть и больше звёзд на погонах, ты все же третий человек здесь, а я второй. Так что за Имомовым была эта партейка. Партейка с живыми и мёртвыми фигурами.
Мастерских Андрей, сам того не подозревая, вдруг стал личным врагом начальника оперативной части. До первого ЧП.
Большая политическая катка тогда только начиналась, но таким шестерням как наш клуб стукача о таких раскладах не сообщают. Мы картишки мелкие, мусорные. И закрутит нас скоро ветер больших перемен, как разноцветную листву в октябре.
* * *
Булка, Бибик и я сейчас ломаем похмельные, тупые от вчерашней жарехи головы. Мы должны спровоцировать ЧП. Прямая директива. Причём без кровопролития, стрельбы, мордобоя. А это что же за ЧП? Ежели без мордобоя, то мы не согласные. Изощрённое заданьице. От сука. Ломай теперь башку.
Нихрена не идёт в голову. Она к тому же ещё и гудит. Отходняк.
— А давайте подправимся?
— Что жарехой опять? В пизду! Тяжеловатый кайф.
— Не, маслом, у нас масло от жарехи есть.
— Так бабушка сказала — на зиму масло, от простуды.
— Бабушка сдуру ляпнула. Попутала движения. От простуды мёд надо, не жареху, ей бы, бабушке вашей, рога пообломать! По чайной ложечке хапнем, сильно не прибьёт, но залечит. И потом масло быстро вставит, чифирнем, и тут же влупит. Жить захочется.
— Давай, давай, откапывай масло сука! Докатились. Срочная замена масла на всех видах двигателей! Масло будем пить на похмель!
Я хуею, Клавдия.
Бибик извлекает банку из загашника. Смотрит на свет. Маргарин застыл, и смешавшись с горелой анашей сейчас похож на свечной нагар. Бибик тыкает в него веслом.
— Застыла пидаразка!
— Кто пидаразка?
— Масла! Кто ещё нахуй?
— Ээ, мужики, давайте я её в общий обед сёння ебану?
Бибиков — профессиональный гадёныш.
— Масло? В обед? Нахуя?
— Всей промке в обед ёбну масла! Вот будет хохма на съёме!
— Да ты ебанулся, Клава!
— А чо, думаешь раскумарит?
— Нихуя себе — масла! Она их изколбасит!
— А ведь это ЧП, друзья мои! Это ЧП! Вариант какой-никакой. От обеда до съёма, масло сильно раскочегарит творцов-резинщиков.
Я побегу, «добро» у Дяди возьму, постараюсь его укатать, самому прикольно будет такой исторический съём провести! Это будет бенефис! Все билеты проданы! Бегу! Бегу-у!
К моему небывалому удивлению Дядя сразу одобряет диетическую добавку в сегодняшний обед. Не слушает даже деталей. Может, занят просто. А может сам дурьку себе в плов подбрасывает на выходных. У узбеков так вроде на свадьбу делают. Нет ничего нового под солнцем.
Это значит, операция согласована с Центром, и у восьмидесяти процентов осуждённых-производственников на съёме будет очень весёлый, бодрый кайфият.
Дядя тоже не терял времени даром. У него свой план ЧП, более профессиональный, и наша операция «Масла» очень его дополняет. Добавляет элемент массовости.
В каптёрку Бибикова с тёплой стороны столовой я бегу уже со всех ног.