В день, когда Россия научится горой, всей мощью своей вступаться за своих попавших в переплёт граждан, она выйдет на новый уровень настоящего исторического величия.
Димка по образованию химик-технолог. Здесь, на папской промке, он рулит в лаборатории сырой резины. Димыч один из немногих на всей фабрике знает как её изготовить.
Отдельный кабинет, неограниченные посылки-передачи, гражданская одежда.
У блатных западло работать в лаборатории.
«Помогаешь ментам». А ему плевать.
Он уже понял суть «воровской идеи». Тут не надо высшего образования.
Плюс кто-то из его родни работает на воронежском химобъединении где делают синтетический каучук. Основной компонент галошной резины. В Узбекистане его не делают, разумеется.
Димка тянет им из России сырье. Единое экономическое пространство СНГ в действии.
Иногда мне кажется, что его специально загнали именно в нашу зону.
За все это его льготам, конечно, нет никакого предела.
Он без стука входит в кабинет директора промки. Телевизор смотреть. Не ходит на просчёт. Открыто и бесплатно берет в столовке продукты. Его лабораторию всегда обходят стороной шмоны и другие катаклизмы.
Одна только беда — хрен он, под какую амнистию попадёт или условно-досрочное. Скорее всего, будет хуярить свою девяточку до последнего часа. Самого длинного часа в жизни.
Сейчас я уговариваю Димку несколько перепрофилировать его лабораторию.
Мы будем варить винт. Винт. Самый дешёвый синтетический наркотик изобретённый прогрессивным человечеством.
Винт, о котором тогда в Узбекистане знает только один-два процента населения. Винт, в промышленной, оснащённой лаборатории.
В промышленном же масштабе. Эта страшная мысль приходит мне от скуки.
Если удастся создать рынок потребителей винта, а винт это существо живое, сатанинское, его только спусти с поводка, он сам себе фанклубы создаст, тогда Димка сможет уехать домой на жигулях.
Теоретически все чётко — я прошёл ускоренные курсы варки в новогиреевской школе винтоварения столицы.
Конечно, таких шедевров как винт, что я раз взял на канале «Климат» в Питере мне не сварить. Ну и хрен с ним. Среднестатистический раствор вытяну. А там уж Дима посмотрит, у него все же образование. Химико-технологический. Схватит на лету. То, что надо. Будем внедрять.
Крыша не одна — две, мой Дядя, «самых честных правил» и директор промки Мамут, «дядя» Димона. Кто нас посмеет запалить?
Это должно сработать. Просто обязано. И потом, я не могу без действия. Нужны новые проекты. А этот просто обречён на успех.
Чем мы рискуем, Диманя? Максимум при наихуёвейшем раскладе — пятнадцать суток в изоляторе. А там можно спать сутками, как крот, хуй ему в рот! Осталось заказать коробку «Солутана», когда Худой снова поедет в Ташкент. В Диминкиной лабе есть и красный фосфор и кристаллический йод. Там есть все, что мне нужно. Наркогеноцид в папской зоне планируем начать с начала следующего месяца.
* * *
Вот и Москва.
Гостиница Савой.
Номер «Студио».
Двести пятьдесят за сутки. Зато не надо показывать паспорт. И никто не станет меня здесь искать. Надеюсь.
Табличка Don't disturb на ручке двери. Мусор и объедки выставляю в коридор сам. Хотя жрать не могу пока ничего. Всё лезет обратно.
Третьи сутки ломки. Длинные сутки, как годы.
Или, подождите, вторые, по-моему, вторые. Или третьи? А может уже неделя прошла? Ни хуя не могу сосредоточиться. Что за обрывки в голове, как листья осенью в парке. Мысли сталкиваются друг с другом, как машинки на аттракционе «Автодром».
Ломка. Кто придумал это слово? Неправильное слово. Это не ломка, это … ну, не знаю, нытье какое-то. Как будто ноет дупло в зубе, тупо, пульсирующе и бесконечно. Так ноют теперь кости моих ног. Так выворачивается изгибаясь внутренность позвоночника. Прямо по середине. Из-за этого не как не устроится в постели. Ни на спине, ни на боку, ни на животе. Никак.
Не резкая, но не прекращающаяся боль. Бесконечность боли. Вечность боли. И ещё какой-то страх. Просто страшно. Страшно всё время. Холодный страх, сбивающий с ритма ошалело лупящее сердце… Оно не поймёт почему перестали подпитывать таким необходимым в работе опием.
Не поймут этого и кишки, совершенно вышедшие из под контроля.
Они переделывают в воду, то что чудом удаётся не выблевать.
Может быть название «ломка» от того, что суставы стали какие-то ломкие, как стекло. Ходить и сгибать руки больно. Ломка. Похоже на сильный грипп. Только при гриппе можно забыться сном, а тут спать не могу уже не понятно какие сутки. Время остановилось.
Как больно капает вода в плохо закрытом кране ванной.
Бам. Бам. Бам.
Может «ломка» потому что каждый звук кажется болезненно резким и проламывающим перепонки? Вот бы сдохнуть сейчас — быстро и без мучений. Пришёл бы добрый доктор Геббельс и отравил меня, как всех своих детей и жену.
Я уже молчу про запахи… Знаете, как погано воняет в Савое еда?
Эта кретинская варённая цветная капуста… ненавижу цветную капусту! Ей провоняли коридоры. Сука!!! НЕНАВИЖУ!! Мегрень так сильно чувстчительна к запахам.
Как безумно страшны эти бесконечные шорохи в коридоре, это идут за мной. Знаю, за мной… Лишь бы не сегодня. Пусть поймают завтра, сегодня я не смогу встать с постели… Дайте же мне отлежаться, сволочи.
Боженька, пожалуйста, пусть не сегодня… И пусть хоть ненадолго перестанет тошнить…
Вот и менты. Они уже нашли меня. Сейчас будут допрашивать и бить. Ну и пусть. Лишь бы согреться. Хоть немного согреться и поспать. Мозг давно спит, но охуелый, выбитый из ритма мотор не даёт уснуть остальному телу.
Надо мной склоняется озабоченное лицо майора Пашкова. Он похож на деда Мороза. Только в ментовской форме. Пашков вытаскивает из кармана Псалтырь и шепчет: «Ля илоху илалло…».
Какой холодный этот Савой. Почему бы им не включить отопление за такие деньги. Негодяи.
Противный липкий пот.
Вонючий. Мой пот кисло воняет уксусным ангидридом и опиумом.
Какой тошнотворный запах. Его ничем не перебить. Не отмыть. От него не спрятаться. И тошнота всё нарастает. Кажется, сейчас блевану на эту огромную кровать. Фонтаном блевану, как на охоте в Чимкенте. Наверное, головорезы-охранники Урала тоже меня ищут.
Ведь я спёр его конверт.
Не. Нельзя блевать фонтаном. Нельзя вызывать подозрений у горничных.
В ванну. К унитазу. Ну. Пошёл, давай, пошёл!! Ползком давай.
Мама. Где ты? Мне так хуева, мама…
Вероника! Как ты мне нужна сейчас… Я не могу сам дойти до унитаза… Веронича…
Скатываюсь с кровати на ковёр с длинным ворсом. А он ледяной!
Как каток хоккейный. Скользкий и очень холодный. Весь заиндевел.
А вонючий!
Ползу. Или карабкаюсь вверх по отвесной стене. Вестибулярный аппарат сбит со всех настроек. Это не пол, а палуба тонущего Титаника. Ди Каприо — болван… Какая чушь! Какая бессмыслица. Как хочется уснуть.
Почти не дыша, чтобы не вдыхать пыльную вонь ковра, ползу… Если собаки так же чувствительны к запахам, как я сейчас, у них, наверное, не жизнь, а кошмар…
Какая хуйня лезет в голову, когда склоняешься, покачиваясь, над унитазом, как гиганский богомол, и засунув в рот уже целую пятерню давишь из себя остатки изжелта — зелёной желчи…
Блевать без опия совсем не приятно. Впрочем, как и жрать, и спать, и ходить, и сидеть, и спать, думать и жить. Не выносимо!!
Ломка. А может это маковая соЛОМКА? Соломка! Кукнар! Да должена же быть в этой ебаной Москве хандра! Только вот где? И как я её буду искать, если сейчас нет сил даже вернуться на кровать…