- Дорогой брат мой, - прижимая руку к сердцу, убедительно говорил Сюаньцзан. - Да разве посмею я сесть в вашем присутствии!..
- Драгоценный друг мой, - возражал Кун-цзы, - мне делается неловко при одной мысли о том, что взгляд такого человека, как вы, мог задержаться на моей ничтожной персоне!..
Когда все уже выскребали остатки со дна горшочков для супа, Сюаньцзан говорил:
- Только подчиняясь вашему желанию и чтобы не обидеть вас, дорогой брат, я сяду, но позвольте уж мне, человеку скромному и невежественному, занять подобающее мне место - вон там, в углу, неподалеку от вашей достопочтенной половой тряпки.
Когда все уже доедали утку, Сюаньцзан, земно кланяясь, говорил:
- Хорошо, я сяду поближе к вам, досточтимый брат мой, но только ваша настойчивость заставляет меня преодолеть робость в присутствии такого светоча добродетели, который среди ученых мужей подобен, так сказать, горе Тайшань.
- Ну уж вы и скажете - Тайшань! - польщенно отвечал Кун-цзы, и на лице его отражалось явное удовольствие. - Если бы не счастье видеть вас, которое отняло у меня последние остатки разума, разве осмелился бы я предлагать вам сесть поблизости от меня, в то время как вам по праву подобает место у трона самого Небесного Владыки!
К тому времени, когда Кун-цзы и Сюаньцзан наконец договорились о том, кто где сядет, студенты и учителя в основном уже разошлись. И только Аянга и Юньлун, ошеломленные пластикой движений Сюаньцзана, как завороженные, не мог оторвать взгляда от происходящего.
- Если вы сей же час не сядете, драгоценный друг мой, я за себя не ручаюсь, - сказал, наконец, Кун-цзы. Эта реплика и завершила церемонию.
***
В распоряжение Сюаньцзана была отдана башня Сновидений, которую он переименовал в башню Западных Облаков и каждый вечер посиживал у ее порога, то играя на цине, то прикладываясь к вину, которое он наливал из чайника с двумя носиками, извлеченного им из рукава. Те, кому удавалось побывать в рукавах Сюаньцзана, говорили, что там скрыт целый мир, что там видели дворцы со многими комнатами и сады с беседками. Нередко учитель разыгрывал сам с собой партию в облавные шашки. Однажды учитель Янь-ван увидел, как Сюаньцзан выкладывает шашку за шашкой, заинтересовался правилами этой игры, и вскоре их можно было видеть в сумерках сидящими друг напротив друга за доской девятнадцать на девятнадцать клеток. Они напоминали духов Южного и Северного Ковша, столь прекрасно описанных историком Гань Бао.
- Вы знаете, в чем отличие поэзии Семерых мудрецов бамбуковой рощи от поэзии Ли Бо и его современников? - говорил Сюаньцзан.
- Да? - медлительно отзывался Янь-ван, склонившись над доской.
- Ли Бо - настоящий классик. Вот вам пример. Можно себе представить, что Ли Бо почему-либо вдруг поставили где-нибудь памятник. Это странно, согласен, но это можно себе представить. А вот если попытаться поставить памятник кому-нибудь из Семерых мудрецов бамбуковой рощи, этот памятник непременно или сделает неприличный жест и убежит, или еще как нибудь себя проявит, - к примеру, растает в воздухе.
- Да, понимаю, - говорил Янь-ван. - В поэзии со временем все вырождается в классику.
***
Отправляясь в очередной раз на битву при Буйр-Нууре, Юньлун шел по коридору в костюме эпохи, волоча за собой меч и, театрально размахивая свободной рукой, вопрошал:
- Ну почему, почему я каждый день должен сражаться в этой битве? Ведь я еще так молод! Я мог бы запускать воздушных змеев, провожать корабли, кидаться каштанами, рисовать на асфальте и дразнить прохожих солнечными зайчиками! Но вместо всего этого я почему-то целыми днями сражаюсь при Буйр-Нууре! О, как несправедлива ко мне судьба!..
Из битвы при Буйр-Нууре Юньлун выносил в основном древние грубоватые анекдоты и тоскливые песни про любовь к родине, которые пели у костра монголы, и любил в последнее время развеивать ими серьезность Аянги. Аянга, сдавший Кун-цзы этот зачет с первого раза, подозревал, что Юньлун таскается по семь раз на пересдачу потому, что любит ощущать себя в гуще событий. Как-то плохо верилось, что Юньлун, с его хорошо подвешенным языком, не может сдать этот пустяковый зачет.
- Далун, ну хочешь, я тебе помогу? Там же надо просто описать диспозицию, назвать исторических лиц, перечислить как можно больше бытовых деталей и правильно интерпретировать виденный тобой эпизод сражения! И все!
- Я знаю, знаю, знаю, - говорил Юньлун. - Где мои башмаки - те, что получше?
Кун-цзы же не только понял, в чем тут дело, но и явился в очередной четверг перед Юньлуном и отчетливо сказал:
- А этот молодой человек сегодня вместо Буйр-Нуура для разнообразия отправится на гору Сарху. Немедленно.
- Прямо в этой одежде? - уточнил ошеломленный Юньлун.
- Что? Да, прямо в этой. Узнаете, почем фунт лиха.
…Юньлун был немало благодарен Учителю, когда тот вернул его обратно. Со слабой улыбкой он оперся о стол Кун-цзы, зажимая царапину на боку, в том месте, где ему чиркнули ножом по ребрам.
- У вас такое лицо, милейший, как будто вы жестоко страдаете, - сказал тот Юньлуну.
Сочтя, что неэстетичное кровавое пятно на его рубашке не стоит того, чтобы привлекать к нему внимание Учителя, Юньлун кратко отвечал:
- Зуб режется. Мудрости.
- Вы, я надеюсь, не рассчитываете на снисхождение? - Кун-цзы побарабанил пальцами по столу. - И прекрасно. Идемте за мной.
Юньлун молча последовал за Кун-цзы вниз, в библиотеку. Учитель деловито провел его между высокими шкафами в дальнем конце читального зала к темному проходу, до которого Юньлуну никогда раньше не случалось добираться.
- Здесь начинается путь в депозитарий, - пояснил Кун-цзы. - Свитки, хранящиеся в этом отделе, заказывают очень редко. И в этой связи, если я не ошибаюсь, вход в депозитарий обыкновенно бывает затянут паутиной. То есть, я полагаю, наиболее естественно будет восстановить на этом месте традиционную паутину в рамках реконструкции первоначального облика старинного зала. Вот вам материал.
И Кун-цзы достал из рукава ханьфу деревянную катушку с мотком паутины.
- Он давно хранится у меня, но до сих пор как-то не было человека, который бы этим занялся. Теперь такой человек есть. Лунлун, дитя мое. Вы соткете на этом месте паутину. Отсюда и… досюда. По всем правилам, - и он сунул ему моток тончайшей нити.
Юньлун стоял, утратив дар речи.
- Да. Это вам не языком плести, - назидательно сказал Кун-цзы и ушел.
***
С того дня все свободное время Юньлуна было посвящено паутине. Паутина от него требовалась огромная, от пола до потолка, а он поначалу даже не знал, как приняться за дело: нити липли к рукам, уже натянутые нити колебал сквозняк и они запутывались у самого же Юньлуна в волосах. Но тут ему помог Аянга, который, в отличие от него, прочитал раздел по языку арахнидов из какого-то старого учебника и побеседовал с почтенным пауком - владельцем прекрасной сети над портиком одного из входов в Южную башню, - расспрашивая его о тонкостях ремесла и технологии плетения. Почтительность Аянги и его неподдельный интерес к предмету польстили старому мастеру, и он без возражений потратил несколько послеобеденных часов, разъясняя Аянге все сложности, связанные с традиционным ткачеством. Потирая передние лапы, он объяснял, как крепятся нити основы, как защитить изделие от дождя, какие виды паутины вышли из моды еще во времена его прадедушки, а какие выдают полное отсутствие вкуса, и открыл Аянге столько секретов, что тому стало неловко, что он не прихватил с собой какого-нибудь угощения для старика. Ночью Аянга занялся образованием Юньлуна.