Во всяком случае именно так принято сегодня говорить о тех вполне обыденных обстоятельствах, которые подводят человека к вере. Человек пришел в храм помолиться еще не о спасении своей души, а просто о выздоровлении от гриппа: "Ах, какая пошлость!". Некто переступил впервые церковный порог и простоял впервые в жизни Литургию потому, что считает, что это как-то поможет его политической карьере - конечно, прежде всего ему придется прочитать груду возмущенных газетных рецензий. Другой пожертвовал на восстановление храма часть своей прибыли - конечно, теоретики любви скажут, что это не "подлинная вера". Но как бы и по каким мотивам человек ни приближался к вере - надо прежде всего порадоваться тому, что движение есть, и не затоптать его неуместной иронией... Человек делает первый шаг: "ищу покоя"; "нет смысла"; "может, выздоровлю". И конечно, можно свысока смеяться над этим - мол, к Богу за утюгом. Но - "когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...".
В Московской семинарии в семидесятые годы был замечательный случай. Юноша на вступительном собеседовании не смог ответить ни на один вопрос. Он не знал "Отче наш", не имел даже представления о "Символе веры"; Литургия и Богослужение явно еще не касались его жизни. Измученный экзаменатор, наконец, спрашивает его: "Ну, хорошо, но хоть что-нибудь ты знаешь?". И в ответ абитуриент вдруг начинает наизусть читать отрывок из Евангелия от Иоанна, отрывок без сюжетного начала и без конца... "Что это?" - спрашивают его. "Не знаю. Но просто я стоял на остановке, и долго не было автобуса. И вдруг ветром к моим ногам поднесло листок бумаги. Я поднял его - там было написано это. И пока я читал, я сердцем понял, что все это - правда!"... Его ответ был сочтен достаточным...
Но чаще в тех стенах, на тех же экзаменах в ответ на вопрос о первом шаге к монастырским воротам слышно другое, хотя и не менее чудесное: "познакомился со священником"; "случайно встретился с семинаристом"; "друзья свозили на паломничество в Лавру". Мы же помним, что в Сретении человек помогает человеку найти Бога.
Это было в четвертом веке. Был старец - человек святой жизни, но в богословии отнюдь не искушенный. Первое его свойство проявлялось, в частности, в том, что каждый раз, когда он совершал Литургию, он видел сослужащих ему ангелов. А вот второе привело к тому, что в своих молитвах он неосторожно начал употреблять выражения вполне еретического характера. Заметив это, один проходивший мимо богослов однажды обратил его внимание на ошибки. Старец не придал значения его словам: ведь раз ангелы не отступают от моей службы, значит, я служу по-православному! Наконец, уступив настояниям своего исправителя, старец спрашивает у ангелов: "Правда ли то, что сказал мне этот человек?". "Послушайся его: он правильно говорит", - отвечали ему ангелы. "Почему же этого не сказали мне вы?" "Бог так устроил, чтобы люди были исправляемы людьми же", - был ответ ангелов...
Сретение: Бог среди людей. И люди, которых приход Бога не разъединил, а сблизил друг с другом... И вся христианская этика и аскетика - не более, чем искусство не потерять эту дарованную нам близость с Богом и с людьми*.
ДЕНЬ БОГОЯВЛЕНИЯ
В Церкви Крещение Господне по-другому называется праздником Богоявления. Когда Иисус входил в крещальные воды Иордана - людям явилось одновременно и действие Отца и излияние Духа. Впервые не прикровенно, а явно Троичность Творца открылась людям.
Откровение о Троичности Бога означало, что уже не всемирное Единое, не безликий Абсолют видятся в основе мироздания, а Любовь, порождаемая Личным общением. В этом крещенском Богоявлении не в буре и в грохоте открывается Бог, не в величии власти и не в мощи космических стихий. Ветхозаветному Иову, этому страдальцу, мыслителю и бунтарю, Бог показывает именно Свою недоступность любому человеческому суду, свою надмирную и нечеловеческую мощь: "Где был Ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь?.. На чем утверждены основания ее,.. кто затворил море воротами? Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее, чтобы она охватила края земли?.. Кто проводит протоки для излияния воды и путь для громоносной молнии, чтобы шел дождь на землю безлюдную, на пустыню, где нет человека, чтобы насыщать пустыню и степь?.. Есть ли у дождя отец? или кто рождает капли росы?" (Иов, 38). И что после такого Богоявления может сделать человек - кроме как замереть в ужасе и благоговении и признать, что не все в мире можно измерить меркой человеческой...
Но внезапно исходят ветхозаветные времена, и этот грозный и единственный Бог древних евреев вдруг сам облекает Себя в человечество. И уже не лев или единорог, а Крещенский голубь становится знаком Откровения.
Отныне селение Бога будет не на вершинах гор и не в безднах океана, не в космических пустынях и не в солнцах - а в людях. " Царствие Божие внутрь вас есть." (Лк. 17,21). В громах и в сиянии звезд по прежнему можно будет опознавать присутствие Творца. Но тайну и полноту Личного бытия Творца отныне надо искать иначе: во Христе эта "Сила" стала для людей об-личена (в смысле наделена Ликом) и именуема.
Но об Иисусе ли Богоявления прошла весть по Палестине? Об Иисусе ли Нагорной проповеди? Шли ли люди посмотреть на Того, Кто отказывался совершить суд над грешниками? Или в дни Его жизни громче была молва о Нем как о Том, Кто учит "как власть имеющий", и о Том, Кто вступает в противостояние с фарисеями и законниками?... Люди ждали одного Бога, одного Спасителя - а пришел Другой. Не тот, который наказывает врагов, а Тот, который велит прощать. Не тот, который отменяет человеческую боль и борьбу, а тот, который делает даже Самого Бога уязвимым для человеческого страдания. Люди ждали явления могущественного Властелина - а пришел Сказавший: "Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою." (Мк.9 35). Собственно это и стало фоном Распятия: иерусалимская толпа готова была короновать Иисуса как национального вождя-освободителя. Но чем неумереннее были восторги и ожидания - тем страшнее оказалась месть той же толпы, разочарованной отказом Христа служить ее интересам.
Марксисты говорят, что люди проецируют на небо свои общественные отношения и по образу земного царя создают миф о Царе небесном. Может быть, и удастся так объяснить происхождение языческих мифов. Но где же в первом столетии нашей эры такой правитель, спроецировав образ которого в горние сферы, можно было бы получить лик Христа? Не образы ли Нерона или Тиверия, Ирода или Пилата воодушевили первых христиан, сказавших: "Поистине, Бог есть Любовь"? Возвещение о том, что "Бог есть любовь", что на небесах правит не просто Небесный Владыка, не бездушный закон фатума и кармы, казалось странным для языческого мира. И поэтому то, что произошло в Богоявление, все же оказалось "скандалом". В буквальном смысле: в греческом тексте Нового Завета знаменитые слова апостола о том, что для людей Христос оказался "соблазном", переданы именно словом - "скандалон".
Не подвергается ли до сих пор Церковь Христова тому же непониманию? Она хочет сказать о Боге - а от нее требуют слова о мирских неурядицах; она говорит о глубочайшем в человеке - ей же предлагают высказаться о поверхностной межпартийной грызне. Ее слово о Вечном - а люди чаще вспоминают о Церкви, только зацепившись за нечто временно-"скандальное" в ее жизни. Патриарх Алексий II так и закончил однажды свое интервью, когда его все расспрашивали о политике: "Я надеюсь, что однажды корреспондент подойдет ко мне не с политическими вопросами, а с простым вопросом о том - что же делать человеку, чтобы спасти душу свою?!"...
Так и идет Церковь в обществе невидимкой: саму ее цивилизация "политики и спорта" не замечает, и для многих людей Церковь похожа на уэллсовского человека-невидимку, которого замечали на улицах только по грязи, налипающей на его подошвы... Давно ведь еще замечено: мир не знает своих святых. Ибо подобное познается лишь подобным, и распознать веяние святости может только духовно чуткий человек,