— Мадам… Его светлость… — Исполненный печали жест доктора красноречиво свидетельствовал о том, что он не осмеливался передать словами.
Леди Остермор шагнула вперед и взяла сэра Джеймса за руку.
— Он умирает? — спросила она.
— Крепитесь, мадам, — ответил доктор.
Неуместное в такой момент замечание рассердило ее светлость. Она была раздражена и не скрывала этого.
— Я спросила, он умирает? — повторила графиня с холодной яростью в голосе, отметая все попытки увильнуть от прямого ответа.
— Ваша светлость… он умер, — запинаясь, проговорил доктор, опустив глаза.
— Умер? — оцепенело произнес Ротерби, стоя за спиной матери.
Губы ее светлости шевельнулись, но она не смогла произнести ни слова. Она покачнулась и прижала руку к лицу. Ротерби тут же подхватил мать и усадил ее в кресло. Графиня сразу как-то обмякла. Силы покинули ее.
Сэр Джеймс протер лоб миледи мокрым платком, дал ей понюхать аммиак, приговаривая бессмысленные, банальные слова утешения. Пораженный внезапным известием, Ротерби двигался словно автомат, помогая доктору и поддерживая мать.
Постепенно к леди Остермор вернулось присутствие духа. Было странно видеть, как сильно расстроила ее потеря человека, которого, казалось, она так мало ценила и о возможной кончине которого совсем недавно говорила столь равнодушно.
Почти тридцать лет они с лордом Остермором состояли в освященном церковью законном браке, хотя любви между ними никогда не было. Он женился на графине, соблазнившись ее богатством, которое быстро промотал, и материальное положение семьи было весьма стесненным. Между супругами постоянно вспыхивали ссоры, и рождение сына, которое должно было сблизить родителей, лишь ухудшило их отношения. Ребенок рос грубым, бесчувственным, истинным сыном своих родителей. Тридцать лет ее светлость прожила, словно рабыня, душа ее огрубела и очерствела, а от красоты, которой некогда блистала эта женщина, не осталось и следа. У графини не было причин любить мужчину, который никогда ее не любил, однако за долгие годы она привыкла к нему. Тридцать лет они прожили вместе, хотя их брак и не был счастливым. Еще вчера граф был жив и полон сил — упрямый, сварливый, но живой. И вот от него осталась лишь бренная оболочка, которой отныне суждено было гнить в земле.
Миледи взяла сына за руку.
— Чарлз! — сказала она, удивив его нежностью, прозвучавшей в ее голосе.
Но уже в следующее мгновение ее светлость стала сама собой.
— Как он умер? — спросила она доктора; быстрота, с которой к ней вернулись обычные жесткие манеры, испугала его больше, чем все то, что ему доводилось видеть в подобных случаях.
— Это произошло так неожиданно, мадам, — ответил сэр Джеймс. — У меня были все основания надеяться на лучшее. Я как раз пытался уверить милорда в том, что мы вылечим его, когда он внезапно скончался. Он лишь вздохнул и умер. Я с трудом поверил своим глазам, ваша светлость.
Доктор пустился в рассказ о своих чувствах и переживаниях, так как был одним из тех людей, которые полагают, будто бы их впечатление от происходящего и есть самое точное и верное, но повелительный жест леди Остермор заставил его умолкнуть.
Всплеснув руками, сэр Джеймс отпрянул назад, сохраняя на лице выражение вежливого участия.
— Что еще я могу сделать для вашей светлости? — заботливо спросил он.
— Что еще? — воскликнула она, окончательно придя в себя. — Вы его убили. Что еще вы можете сделать?
— Ах! Мадам… Нет, мадам! Я глубоко опечален тем, что мой… мой…
— Его светлость проводит вас до дверей, — сказала графиня, указывая на сына.
Именитый эскулап молча повиновался. Он гордился своей способностью понимать с полуслова, а намек ее светлости был более чем красноречив.
Сэр Джеймс взял свой цилиндр и трость с золотым набалдашником — неотъемлемые атрибуты профессии — и быстро вышел, не сказав ни слова.
Ротерби закрыл за ним дверь и, повесив голову, медленно вернулся к окну, подле которого сидела его мать. Они мрачно посмотрели друг на друга.
— Это упрощает твою задачу, — сказала наконец графиня.
— И намного. Теперь не имеет значения, насколько далеко можно зайти в разоблачении его измены. Я рад, что вы сумели преодолеть свою слабость, мадам.
Ее светлость вздрогнула, уязвленная скорее тоном, которым он это сказал, чем хладнокровием Ротерби.
— Ты такой бессердечный, Чарльз.
Он спокойно посмотрел на мать и слегка пожал плечами.