– А мазохистки? – спрашивает Ксения.
– Не помню, – отвечает Марина, – не то второй, не то третий этап. Да ты не парься, тут, собственно, без разницы. Главное знать, что с тобой все нормально.
– Это я знаю, – говорит Ксения, – со мной все нормально, да. Жалко только, я не знаю, как я родилась, а маму спрашивать неудобно.
– Я бы свою спросила, – говорит Марина, – если бы мне было интересно.
– Это, наверное, потому, что у тебя уже есть ребенок, – отвечает Ксения, и Марина смеется так, что Ксения спрашивает: – Сознайся, ты это прямо сейчас сочинила?
– Да нет, – отвечает Марина, завинчивая соску на бутылочке, – я об этом сразу подумала. А ты что, считаешь, я бы стала помогать тебе с сайтом, который считала бы вредным?
– Не знаю, – смеется Ксения, – а по дружбе?
– Даже по дружбе. У меня ребенок растет, я должна все-таки понимать, что хорошо, а что плохо.
24
Трудно объяснить, как это происходит
Просто в какой-то момент я понимаю
Вот она, девушка, которой я могу рассказать о своей жизни
Ричард Трентон Чейз, вампир из Сакраменто
Объяснял Роберту Ресслеру, агенту ФБР:
«Я никогда никого не выбирал
Я шел по улице и трогал двери
Если дверь была заперта
It means you're not welcome».
Вот так и я
Иногда дверь открыта, иногда – нет
Надо подойти и потрогать ручку.
Она сидела напротив в метро
На ней было простое платье,
Бретельки на плечах и рядом с ними
Еще одни бретельки – от лифчика
Теперь все так носят в Москве
Это немного вульгарно
И совсем меня не возбуждает
Но у нее были очень красивые руки,
Плечи, предплечья и особенно кисти
С длинными, проворными пальцами
Ухоженными ногтями.
Наверное, раза два в неделю
Маникюрша лиза, галя или маша
Делают ей ванночки, обрезают кожицу по краям лунки
Полируют, покрывают лаком,
Понемногу превращают ногти
В створки маленьких перламутровых раковин
Когда я посмотрел на эти руки,
Поезд словно остановился,
Я встал и подошел к ней,
Хотя мое тело осталось
неподвижно сидеть
Я подошел к ней и заглянул ей в глаза
Глаза – это самое важное в каждой женщине
Даже когда они лежат на ладони
Они еще хранят частицу ее души
Катаясь между холмов грудей
Проваливаясь в глубокие лощины
Они словно прощаются
Словно душа, перед тем как отделиться,
Делает последний смотр уже оставленному телу
У нее были удивительные глаза
Темные-темные, как мрак подвала
Где погасили свет
И заперли дверь.
В детстве я боялся темноты
Родители смеялись надо мной
Спрашивали, что я там могу увидеть
Тогда я не мог ответить,
Но теперь я знаю ответ:
Я видел там эту тьму,
Тьму, которая неожиданно сгущается самым ясным днем
Коконом обволакивая меня
Словно огромный карандаш
Зачеркивает весь мир
Черными спиралями
Вот такие у нее были глаза
И я сразу понял, что это моя женщина
Что я смогу говорить с ней
И она сможет мне ответить.
Говорить – это все, что я хочу
Когда я читаю в газете,
Что я ненавижу женщин,
Ненавижу людей, я знаю, что это неправда
Я люблю людей
Я бы хотел заниматься любовью со всем миром
Но я не принадлежу Земле
Глубокая тьма говорит мной
И я должен быть услышан.
И когда они кричат – это я взываю о помощи.
Один в пустыне большого города,
Господи, я взываю к тебе,
Услышь меня
Но крик обрывается, никакого ответа,
Я сел на место и поезд снова тронулся
Никто ничего не заметил
Никто не замечает, что какие-то мгновения
Выпадают из времени и принадлежат вечности
Девушка в летнем сарафане
С двумя парами бретелек на плечах
Повернулась к подруге, подняла
Красивую руку и длинными, ухоженными пальцами
Стала делать какие-то движения –
И подруга ответила ей тем же.
Она была глухонемая.
Я вышел на следующей станции и отправился домой один
С этой девушкой, с ней нельзя было говорить
Даже если она читает по губам
Она бы зажмурила глаза
Даже если бы я отрезал ей веки