Через месяц без малого мы узнали, что моя сперма не пропала: через положенный срок родился Денис, мой сын, зачатый от удара мачете, отрубившего грудь, так похожую на грудь его матери.
Думаю, сейчас тяжелые груди Ларисы еще больше отвисли, на бедрах, наверное, скопился жир. Она всегда боялась потолстеть, так что, может, она делает себе липосакцию, худеет по методике доктора Волкова или два раза в неделю ходит в «Планету Фитнесс». Хотелось бы спросить об этом, да как-то неудобно. Она стареет, все женщины стареют и пытаются это скрыть. Время не щадит их плоти, столь прекрасной в юности – они стареют, покрываются морщинами, обрастают жиром и затем умирают. А девушки, убитые мною, навсегда останутся молодыми.
Лариса пьет кофе и говорит, что в «Кофе-Ине» делают хороший кофе, но хуже, чем я делал когда-то. В самом деле? А я уже забыл, как я тогда варил кофе. С тех пор я сильно поднаторел в этом искусстве – тем более, появилось много новых сортов. Умеет ли готовить кофе ее новый муж? Хотелось бы спросить об этом, да как-то неудобно.
Мне трудно встречаться с Ларисой. Обычно я просто захожу к ней в офис, но сегодня она сама предложила сходить вместе на ланч, и я не смог отказаться, тем более, что с самого утра у меня было прекрасное настроение. Все-таки женщина, которую я любил шесть лет – дольше, чем любую другую в моей жизни. Я мечтал каждое утро просыпаться вместе и каждую ночь вместе засыпать, каждый месяц вдыхать запах нерожденных детей, покидающих в свой срок ее лоно, а потом, когда мы бы начали стареть, смотреть каждый день, как прорастают седые волоски в черных прядях.
Я был совсем молод и ничего не знал о себе, но это не так уж важно. Три года я вылизывал ее тело, знал каждый квадратный дюйм ее кожи и мог определить, началась ли у нее менструация, едва завидев в конце платформы фигуру в шубке из синего искусственного меха. Сегодня я смотрю на платиновые искусственные волосы, слишком ровные зубы, зеленоватые глаза и не могу дотянуться до той Ларисы, что я любил когда-то.
Сейчас она рассказывает, как ее старая подруга Машка – я ее помню: худенькая шатенка с удивительно красивыми руками – чуть не развелась с мужем, но они пошли к семейному терапевту и вот, снова вполне счастливы.
Мы развелись, когда Денису был год. Лариса снова пошла на работу, и ее на неделю послали учиться в Европу. Я сидел с ребенком. Вечером, когда он уже спал, я лежал в постели и мастурбировал. В первый год нашей совместной жизни я делал это редко: дверь в душ не запиралась, и меня пугала мысль, что моя жена может узнать: я онанирую, как прыщавый подросток. Мы никогда не говорили об этом, и я был уверен, что сама она никогда не мастурбирует. Если бы мы познакомились с ней уже взрослыми, я бы легко задал прямой вопрос, а сейчас как-то неудобно.
Я снова обрел почти утраченный со школьных лет вкус к мастурбации за время Ларисиной беременности. Ранний токсикоз сменился угрозой выкидыша, а затем – поздним токсикозом, роды прошли тяжело, и три месяца о сексе не могло быть и речи. Интересно, что никому из нас не пришло в голову вспомнить о богатом опыте петтинга. Той ночью, когда Лариса училась где-то в Европе, я кончил довольно быстро – и когда я вернулся к реальности, услышал, как Денис, стоя в своей кроватке, кричит: «Папа, папа!»
Вряд ли он что-нибудь видел. Скорее всего, проголодался, проснулся и заплакал. Я встал. Моя правая рука и низ живота были в сперме. Я запрыгал в ванную, матерясь и придерживая не опавший член. На секунду я вспомнил, как, ругаясь, прыгала к ванной Лариса в ту ночь, когда мы сделали нашего сына.
Сейчас Денису одиннадцать лет. Он зовет нового Ларисиного мужа папой, и, я думаю, что это хорошо. Лариса рассказывает, что сын недавно взял какой-то приз на школьной олимпиаде, и я не знаю, могу ли я этим гордиться: ведь я не воспитываю ребенка, и весь мой вклад в него выразился в нескольких миллилитрах спермы, выпущенных в его мать, когда я увидел, как удар мачете отсекает тяжелую женскую грудь.
Той ночью я понял, что мы должны развестись. Придерживая бутылочку, из которой посасывал мой сын, я остро понимал, что делаю сейчас что-то чудовищное – может быть, чудовищнее, чем все, что мне еще предстояло сделать. Мужчина, только что эякулировавший, представляя себе женщину с выколотыми глазами, чьи груди истыканы штопором, не имеет права кормить ребенка. Не имеет права держать в руках бутылочку с грудным молоком, даже если это искусственное грудное молоко, искусственное, как синяя шуба Ларисы и ее зеленоватые глаза.