«Сложившимся мнением» он делился в редакциях и дружеских компаниях. Сколько человек на него стукнуло, неизвестно. Достаточно одного.
Перед арестом он успел съездить на Кавказ на осенние тренировки теннисистов. 13 ноября вернулся, 15-го взяли.
В управлении Печжелдорлага Владимир Яковлевич, юный литератор, почитаемый Горьким, один из очеркистов журнала «Наши достижения» и автор книг о Сахалине и Камчатке, исправно исполнял счетоводческие обязанности. Где бы ни оказался он за эти девятнадцать лет лагерей и ссылок, вокруг него везде образовывался кружок свободомыслящих людей, что, соответственно, и удлиняло срок.
Рая осталась одна. До весны ее никто не трогал. В конце апреля она упала и сломала ногу. Судьбоносный перелом. В ту же ночь в дверь позвонили. С ночными гостями был знакомый дворник. Она извинилась: «Встать не могу». И показала ногу в гипсе. Странная задумчивость охватила гостей. «Ну-ну, поправляйтесь», — сказали они и удалились. Наутро дядя перевез ее на дачу в Удельное, где она благополучно прожила до следующей зимы. Отсидевшись на даче, Рая совершила поступок сродни женам декабристов: она отправилась в лагерь на Печоре, где отбывал срок Владимир. Ей и тут повезло: колонну заключенных вели на лесоповал, и в гаме голосов ей удалось различить голос Владимира. Повидавшись с ним, она уехала в далекое село, куда сослали Аду, отвезла ей продукты и теплые вещи.
К тому времени, как они поженились, Владимиру Яковлевичу было за пятьдесят. После реабилитации они вернулись из Норильска в Москву и зажили той же жизнью, которая, увы, и на воле не обходилась без прослушек и топтунов. Однако дом их был полон друзьями, у них давал прощальный концерт Галич.
Гешвистеры
В конце жизни Владимир Яковлевич писал своей двоюродной сестре:
«Милая Ляля! Твой адрес мне дал Алексей.
Я заходил к твоей маме и Левушку видел неоднократно, он бывал у меня в Москве. Правда, все это было «ДО», но ни разу с тобой не встретился и даже не представлял себе, что крохотная Ляля с поэтичным именем Эльга пойдет по стопам отца и брата. Дом Поли и вы, двое гешвистеров моложе меня лет на 15, были частью моего детства. Помню двухлетнюю мурзу, которая любовалась Левушкиными картинками. А ты, оказывается, замужняя женщина, литератор…»
В 1976 году Ляля жила в Риге на улице Ленина и как собкор «Советской культуры» публиковала в столичной прессе статьи нейтрального характера, в основном о театре. Она прикипела и к сцене, и к самим актерам, и те, надо сказать, не обходили ее своим вниманием.
На Федины похороны, а умер он в 1974 году, собрались не военные, а люди театра, венков и букетов было не меньше, чем на похоронах Владимира Абрамовича, а то и больше. Нечего скрывать, втесались и лизоблюды из латышских националистов, которых она разоблачала и будет разоблачать в местной печати. Подхалимаж не пройдет.
Ляля ответила двоюродному брату, что она, увы, вдова, а с ее скромным вкладом в журналистику он может ознакомиться на страницах «Советской культуры».
Через год пришло письмо от Раисы.
Она овдовела. Владимир тяжело болел и ушел из жизни по собственному желанию. «Приезжайте, у меня можно остановиться», — приглашала она Лялю. Но та в Москву не поехала. Из-за Алексея. Живя среди враждебно настроенных к советской власти людей, он стал невыносим для общения. Каждый его приезд в Ригу пагубно влияет на ее здоровье и работоспособность, — зачем ей эта трепка нервов?
Алексей же гостил у Раечки. Читал самиздат, варил ей супчики и очень горевал, когда она сломала шейку бедра. Состояние беспомощности претило ее кипучей натуре. Приняв снотворное, Раечка последовала за мужем.
Спецнадобности
Под утро Арон пробудился на садовой скамейке. Вышел покурить, прилег, и его сморило. Вернувшись, он застал Анну в той же позе, разве что она не стучала пальцами по клавиатуре, а терла ими покрасневшие глаза. Тонкие точеные пальцы. Может, она была пианисткой?
— Мне страшно, — прошептала она. — Анатолий Яковлевич в подвале. Его пытают.
— В каком подвале?
— В Киеве. В Октябрьском дворце. Читай! Но про себя.
Исполнять приговоры в срок было первостепенной задачей старшего лейтенанта госбезопасности Ивана Нагорного — Октябрьский дворец большой, да не резиновый. Несмотря на то, что оружие в руки брали все — и вахтеры, и надзиратели, — задержки случались. У Нагорного болели локоть и указательный палец. Оптимизации процесса способствовала и четкая инструкция: как выводить заключенного, как ставить к стене, как направлять пистолет так, чтобы не заляпаться кровью. Во время расстрелов заводили специальные двигатели — в ближайших жилых домах не должно быть слышно выстрелов.