А когда-то трижды убитый Канторович сидел в пекинском курительном ресторане с единожды убитым Бородиным и с отвращением смотрел на то, как тот с удовольствием поедал зарезанного на их глазах змия…» «Как это все складывается в ее уме, — думал Арон, — и что будет дальше, на еще не заполненном словами поле»?
Много путаницы в пьесе, — заметил бы на это Федор Петрович. Так случается, когда автор работает без «предварительного плана сочинения».
Как-то Арон познакомился в пражском кафе с женщиной, которая, будучи шестнадцатилетней девчонкой, выучила русский язык и уехала в Сибирь к шаманам. В течение нескольких лет она наблюдала их в быту и при исполнении ритуала. Арон спросил ее, как ей кажется, они здоровы психически или больны? «Это не критерий, — ответила она. — Шаманы пребывают в разных состояниях сознания — обычном и измененном. Так же, как пророки, гениальные писатели, художники и композиторы». Философов в списке не было. Почему? Потому что философия ее не интересовала. Ей, как она сказала, «ближе то, что не ищет для себя объяснений». — «Религия?» — «Нет, обычные чудеса».
Арон взглянул на экран компьютера и содрогнулся. За тем отрывком, что он только что прочел, следовало продолжение. «Белое поле» заполнялось словами на его глазах.
«Яков Абрамович Канторович, провидец надвигающихся репрессий, в 1899 году опубликовал труд „Средневековые процессы о ведьмах“, в котором писал: „Существование ведьм предполагалось повсюду — в каждом доме, в каждой семье. Требовалось только их распознать, выследить, уличить и арестовать. Странствующий инквизитор, или ῾комиссар ведьм᾿ переходил с одного места в другое и везде старался собирать сведения о ведьмах, — на основании допросов окольных людей, доносов, слухов. В ῾зараженную᾿ местность направляли комиссию для повального допроса всех жителей с целью быстрого и энергичного приостановления заразы“. Оба его сына, Анатолий и Владимир, попали в сталинские жернова „процессов ведьм“ — вредителей и изменников родины».
Арон тихонько приоткрыл дверь в спальню.
Анна лежала с телефоном в руке, бархатный голос напевал ей на ухо: «Где-то в трубе и за печкой / Ветер ворчливо мурлычет. / Скоро и ветер уснет, / И деточка милая…»
Он вернулся к экрану — странствующий инквизитор вышел из воронка, громко хлопнув дверью.
За ним — две тени.
Пошли.
На третьем этаже зажегся свет. За задернутыми шторами брали секретаря обкома комсомола товарища Уткина, посланного из Москвы на укрепление.
Понятно, почему Уткин не отозвался на крик о помощи. Не до Ляли было. Ведь и Литвинов свою секретаршу не защитил.
Но с ним-то самим что происходит?
Измененное состояние сознания?
Обычное чудо, которому не стоит искать объяснений?
— Ты что делаешь? — Руки Анны легли на его плечи.
— Ищу, как звали Уткина.
— Сергей, — сказала Анна и уткнулась горячим лбом в его плечо. — Его взяли.
— Вижу.
— Где?
— Здесь.
Пробирочный мальчик
Шуля получила письмо от Джеймса в нарядном конверте, срезала с него марки для девчоночьей коллекции, убрала содержимое в сумочку и помчалась к машине. К первому пациенту она уже опаздывает на десять минут. В обычное время такая подвижка нарушила бы ритм дня, но теперь между приемами интервалы в двадцать минут.
У кабинета ее ждали толстенная мамаша и тонконогий мальчик в маске и красных наушниках.
Барух. От доктора Варшавера.
Все та же история. Ребенку надоел его собственный член. Он управляет всеми его действиями и желаниями. Шуля посочувствовала, еще бы, эрекции, волосы, растущие отовсюду, но ведь и девочкой быть нелегко. Лучше трахать девчонок, нежели страдать от менструальных болей и корчиться в родах. Шуля объяснила Баруху, что процедура перемены пола тяжела, гормональная перестройка влечет за собой непредсказуемые последствия. Надо попробовать принять себя таким, как есть, и она, психолог, готова ему в этом помочь.