Тюрьма находилась рядом с фанерной фабрикой № 2. Густые кроны тополей, еще не тронутые осенним багрецом, махали своими макушками в грязное зарешеченное окно камеры-одиночки.
Иван Ефимов, бывший заместитель главного редактора газеты «Трибуна», бывший преподаватель политэкономии и ленинизма в ленинградском отделении Института заочного обучения партактива и бывший инспектор по пропаганде в райкоме в Старой Руссе, после допроса с избиениями объявил голодовку. Брошенный в камеру-одиночку, он лежал на полу и пытался восстановить в памяти майские дни 1937 года.
Лязг железной двери: «Поднимайтесь, Ефимов!»
По гулкому настилу он идет за надзирателем. Навстречу из левого крыла волокут бесчувственного человека.
Следователь с засученными для устрашения рукавами:
«Что, протестовать вздумал? На нашу баланду обиделся? Издохнуть хочешь, ничего нам не открыв? Сталинских чекистов провести хочешь, поймать на милосердии? А когда вредил и подличал, о каком милосердии думал? Не пройдет, тварь поганая! Через задницу кормить будем, бошку отобьем, все равно заставим признаться, все карты выложишь! Какое было основание считать невиновными Лобова и Арского, когда вы выступили на партийном собрании в их защиту? Разве вы не знали, что они осуждены как враги народа? Молчишь? Получай!»
Из разбитого носа текла кровь, заливая подбородок и капая на туфли.
«Убьем, как собаку, и отвечать не будем! Товарищ Сталин спасибо скажет!»
Холодная вода из шланга — и он снова в камере.
И все же кому была необходима пожарная спешка с исключением его из партии? Кому он стал поперек дороги?
Энкавэдэшник Воронов иногда заглядывал в редакцию «Трибуны», бывал на собраниях городского партхозактива. Теперь он, начальник Старорусской межрайонной тюрьмы, сидел за широким, старинной работы письменным столом и, насупившись, глядел в его сторону. Зарешеченные окна, чуть затененные занавесками…
Пока окончательно не отшибли мозги, надо восстановить в памяти события прошлогоднего мая…
В понедельник Миша Арский, секретарь редакции и всеобщий любимец, не вышел на работу. ЧП! Арский разве что не ночевал в «Трибуне».
Замред Миров отправил к Арскому сотрудника. Тот вернулся с сообщением: увезли ночью на «черном вороне», соседка-библиотекарша сказала, что рано утром жена Арского ушла в НКВД наводить справки и еще не вернулась.
«Что за чертовщина! За что? Где Лобов? Он с утра должен быть в районе!»
Замред Миров позвонил секретарю райкома.
«Оба арестованы», — сказал Миров, и на лице его выступили малиновые пятна.
Утром редакцию было не узнать. Замкнутость, настороженность, отчужденность.
В кабинете, где располагались два стола — его и замреда Мирова, сидел хмурый Бложис, завотделом агитации, пропаганды и печати райкома партии.
«К работе я вас не допускаю», — сказал Бложис, впервые обращаясь к нему на «вы».
— Почему и с каких это пор вы стали распоряжаться в редакторском кабинете?
— Миров арестован, — отрезал Бложис. — По решению бюро райкома я исполняю его обязанности.
Ефимова исключили из партии и обвинили «в контрреволюционной деятельности, направленной на срыв мероприятий партии и Советского государства».
Кресло
Ляля заняла место Ефимова. Знала ли она о судьбе своего предшественника? Так или иначе, с первого дня Ляля просила Бложиса обеспечить ей нормальное сиденье вместо продавленного, не соответствующего ее комплекции, кресла.
— Вздор, — отрезал Бложис. — Под каждого мебель менять…
Для устранения вмятия Ляля принесла в кабинет «выдумку Ириньи» — дощечку, обшитую байкой, в цвет кресла. Теперь она не проваливалась в яму, а, напротив, возвышалась над столом, что соответствовало занимаемой должности. И Бложис перестал смотреть на нее сверху вниз, сверлить темя. Однако лицо его стало вровень с Лялиным, и это усиливало токсикоз.
По ночам ей снились бандиты, привязывающие ноги к шее, и ужасающие пожары. Тяжелые черные шары падали сверху и взрывались на участке. Иринья в огне, с Таней на руках, на помощь, Федя, спаси…
— Чижуля, успокойся, нам не нужен нервный ребенок.
— Еще не поздно сделать аборт.
— А вот это уже переходит всякие границы! — взвился Федор Петрович.
Они прошли вместе огонь и трубы, вместе приняли решение о зачатии, давая себе отчет в том, что аборт невозможен.
— Федя, уедем отсюда, — умоляла его Ляля.
— Покинуть Старую Руссу возможно одним путем — назначением в действующую армию. В связи с укреплением западных границ сделать это легко. Так что одно из двух. Или я призываюсь, и вы едете в Ленинград. Или остаемся здесь вместе.