Ляля молчала, мечтая о Янтарной комнате, в которой так и не побывала, о Илье-хулигане, — он бы помог ей избавиться от бремени, устроил бы подпольный аборт…
— Спи, Чижуля, утро вечера мудреней, — утешал ее Федя набившей оскомину поговоркой.
И был прав. Звон будильника разгонял сны, а «Радиопионер», включенный на всю громкость, бодрил песней.
Западня
«Биби — в тюрьму»! «Crime Minister»! «Вы оторвались от реальности, вы надоели!» «Капитал и власть — это преступный мир!»
По перекрытому шоссе мчатся, как на пожар, легковые машины с мигалками. Трещат водометы, орут в рупор полицейские.
Арон в чате. Просит не выходить из дому. По новостям передают про десять тысяч бастующих. Это грозит новой вспышкой короны. Тупое правительство. Открыли бы границы, выпустили бы пар наружу… Взаперти плавятся мозги.
«То есть и мы в западне?»
Вопрос Арону не понравился. Звонит.
— А кто еще в западне?
— Ляля. Она не хочет ребенка, а аборты запрещены.
— Пусть съест яйцо. Сразу захочет.
— Она пыталась, но помешала муха.
— Прогони муху. Яйцо, моя дорогая, — это символ рождения, тайны и бессмертия. У меня тут завелся интерпретатор тайных смыслов, Карфаген Рабинович.
— Карфаген Рабинович?! Ты шутишь?
— Вовсе нет. Он — автор «Справочника узловых понятий». Зачитываю, для твоей Ляли: «Знак яйца на языке египетских иероглифов обозначает потенциальную возможность, семя зарождения, тайну жизни. Алхимики считают яйцо вместилищем для материи и мысли. В „Египетском ритуале“ Вселенная определена как „яйцо, задуманное в час Великого Единого из двойственной силы“. Пасхальное яйцо является эмблемой бессмертия…»
— Услышав про пасхальное яйцо, Ляля выкинет.
— Вот и хорошо, обойдется без аборта.
— Выкинуть Алексея Федоровича?!
— Что ты! Карфаген Рабинович не допустит. За «яйцом» в его справочнике следует «якорь» — спасение, опора и надежда. Алексей Федорович вне опасности. В опасности — я. Карфаген рвется в кабинет. Играть со мной в «Афинскую школу».
Никаких колебаний
У Ляли хватило терпения на семь месяцев. Родила недоноска. Провалялась с ним в больнице две недели. Сосал плохо, не как полноценная Таня, и, если бы не невероятной голубизны глаза, она бы это создание возненавидела. В нем, крошечном, ей мерещился есенинский Илья, она даже думала назвать его этим именем — пусть ему будет легко, — но Федя держался первоначального плана.
Таня встречала маму и малыша букетом апрельских подснежников. Этот привет из Янтарной палаты был собран дочерью в близлежащем лесочке.
Федя взял из Лялиных рук конверт с младенцем, приоткрыл кружевную ткань, — хорош! — и передал Иринье.
Та несла ребенка и думала: «Лучше б он помер. Ляля молодая, успеет родить нормального». У нее-то самой нормальные дети родились — сперва девочка, потом мальчик. Но они уже выросли, и знает она их в лицо лишь по карточкам. Увидев дома голенькое, гладенькое и глазастое дитя, Иринья испугалась божьей кары. «Прости меня, Господи!» — взмолилась она про себя, вслух запрещалось. Иконку, припрятанную под кроватью и случайно обнаруженную Таней, Федор Петрович сжег темным вечером во дворе.
— А могла бы партийных людей под монастырь подвести», — объясняла младенцу Иринья. Тане такого не скажешь, упаси Боже, она смышленая, а этому что хочешь говори, не выдаст. — Папашу твоего в Ленинград шлют, — сообщила она Алеше, и двухмесячное дитя, которое по срокам только должно было бы родиться, улыбнулось.
Федор Петрович получил назначение на курсы переподготовки для преподавателей истории ВКП(б). Обновив автобиографию в соответствии с формуляром нового образца, он остался собою доволен. На все каверзные вопросы ответом было честное «не».
«В старой армии не служил, связей с заграницей нет. Партийным взысканиям не подвергался. В других партиях, оппозициях или антипартийных группировках не участвовал и не состоял. Никаких колебаний или отклонений от генеральной линии партии не имел. В период борьбы с оппозициями в 1921, 1923, 1924 гг. в партии не состоял, а, следовательно, партийной работы не выполнял. В период 1926–1927 гг. в оппозиции не участвовал. В партколлективе отряда и дивизиона оппозиционеров не было. В период 1928–1929 гг. в оппозициях не участвовал, работал политруком и в 1929 г. — отсекром бюро коллектива ВКП(б) авиапарка в гор. Красногвардейске. Позднее также ни в каких антипартийных группировках, в том числе белорусско-толмачевской, не участвовал. Под судом и следствием не состоял».