Любовь к родному городу — великая сила. Особенно понятна эта любовь, когда город — Москва или Ленинград. Эту любовь надо ценить, воспитывать, романтика такой любви хороша… Но есть „но“. И с этим «но» как раз сталкиваешься теперь, когда так остро встал перед нами, москвичами, вопрос о Москве. „Не отдадим Москвы!“ — это живет во всех нас. Люди при встрече спрашивают тревожно: „Неужели отдадим Москву? Нет, Москву мы не отдадим, за Москву мы будем драться до последней капли крови. Я так и озаглавил передовую свою статью в „Правде“. Нельзя, однако, представлять дело так, что если придется отдать Москву, то это по сути конец войны и дело проиграно. Такая психология опасна, а она есть, и в результате такого преувеличенного отношения к своему городу или даже к столице начинается фетишизм. Как ни дорог нам свой город, как ни важна столица, есть понятие более дорогое, более святое — Родина! И нельзя это самое широкое понятие прикрывать понятием хотя и тоже святым, но более узким. Опасность романтики в том, что в случае неудачи она создает разочарование. Неудачи на войне (на такой войне!) возможны, неизбежны. Но разочарования они не должны влечь за собой. Москва — город, святой для всех нас. Однако все личные привязанности и даже все исторические памятники (священные) играют второстепенную роль по сравнению со стратегическим, политическим и всяким иным значением Москвы. На войне все должны чувствовать и рассуждать как солдаты — деловым, военным образом. Красная армия важнее, чем Москва. Надо защищать Москву и положить под ней сотни тысяч немцев, но, чтобы выиграть войну, нельзя связывать Красную армию с каким-либо определенным пунктом.
Только теперь, когда видишь вокруг озабоченные лица и общий вопрос в глазах: «Неужели отдадим Москву?», начинаешь понимать по-настоящему всю силу воли, все величие духа Кутузова, который преодолел чувство любви к городу во имя любви к Родине и армии.
Твои мысли перекликаются с моими. Я как раз думал об этом, о нашей большой и романтической любви к своим городам — к моему Киеву, твоему Ленинграду и нашей Москве — и пишу сейчас столько же для тебя, столько для себя. В статье я не напишу так прямо да и вообще не напишу об этом, а есть тут кое-что, о чем надо бы именно теперь писать.
Вот мои мысли в ответ на твои. Я пишу в те дни, когда бои идут на дальних подступах к Москве, когда фронт продвигается все ближе и опасность сгущается над городом, дорогим всем нам, — и даже не только в Советской стране. Кто знает, что будет с Москвой к тому времени, как ты получишь это письмо. Но мы твердо верим, что отстоим ее, что встретим в Москве весну и перелом на фронте. Мой брат на фронте, ему свыше 50 лет, он профессор, агроном, человек науки, сражается как боец-красноармеец. Не знаю, жив ли. Но если убит в бою, я приготовлен к этому и хотел бы для себя такой же смерти. Никогда до сих пор я не ощущал свою старость, да и теперь ощущаю ее лишь в том, что не гожусь в стрелки на походе».
Совет защищать Ленинград в Ишиме означал одно: при всем уважении к памяти ее отца Давид не станет ходатайствовать о переводе заштатной журналистки в центральный орган печати. Она и сама знает — до «Правды» ей, как до звезды.
Раз так, послал бы Чуковский в Ишим Ваню Васильчикова. Гражданин-спаситель… Он не бежит и не дрожит, при нем пистолет, и он заряжен. Пиф-паф — конец чудищам.
У Феди тоже есть пистолет, на фронте он бы пустил его в ход, а тут лежит в кобуре. И Федя не воюет, и Ляле нечего делать в «Серпе и молоте».
В феврале 1942 года она ушла из газеты. Новая должность — секретарь Ишимского райкома ВКП(б) — была дана ей, чтобы осознать и осуществить призыв Заславского. Теперь Ляля отдавала все силы на защиту Ленинграда, будучи в Ишиме. Возвращаясь домой, она с порога валилась на кровать, и Иринья тихонько снимала с нее обувь. «Ить все стрекочешь и стрекочешь, — причитала она над ней, — комунизьму ковать нелегко… Спи, Лялечка, спи».
Шлюф-шлюфик
На улице стужа — в доме уют.
Завтраки проходят без эксцессов. Любое недовольство жены Федор Петрович гасит вопросом: «Чижуля, какая муха тебя укусила?» — и все смеются, вспоминая Старую Руссу, кроме, конечно, Алеши, который тогда еще сидел у мамы в животике.