В тиши раздался звук. Кто-то живой был здесь, и уж точно не царь Давид. Иудеям запрещено навещать самоубийц.
Закатное солнце выхватило издали женский силуэт. Подойдя поближе, она увидела девушку в зеленом плаще. Та сидела на корточках и ковыряла землю детским совком. Появление человека на карантинном кладбище почему-то ее не удивило.
— У вас тут кто? — спросила она и вылила воду из детского ведрышка на торчащие из земли кустики.
— Пока никто.
— А у меня брат. Он писал стихи, да никто не хочет печатать. Посадила кустики, и вот — у всех все цветет, а у него и кустики чахнут…
Зашло солнце, окрасило самоубийц в розовый цвет.
— Пора, — спохватилась она и вылила на двадцатилетнего поэта остаток воды из канистры. — Иначе на нас падет покрывало тьмы…
На иврите это звучало куда поэтичней.
Протискиваясь в лаз неловким телом, девушка разодрала рукав плаща, и всю дорогу бубнила:
— Нервы, нервы, нервы.
Дальний Иерусалим уже зажег сотни оконных фонариков, а холм, с которого они только что спустились, утонул во тьме.
Если представить себе этот город как цветок, тогда лепестки его — это долины между горами, а сердцевина — крепость Старого Города, обнесенная стеной. В ободке между сердцевиной и лепестками располагается застенный город с многочисленными районами. В одном из них под названием Рехавия находится ее квартира. Рехавия — от слова «рахав», широкий. Этот район основали в 30-х годах немецкие евреи, тогда им казалось, что он далек от Старого Города. На самом деле — двадцать минут прогулочным шагом. Но через Старый Город она не пойдет. Он на строгой самоизоляции.
Тропинка вывела их на гравийную дорожку, где девушку ждала старенькая зеленая машина.
— Подвезти в Тель-Авив?
Нет, ее ждет Линде, вымаранный из «Хроники».
Арон. Проверка слуха. Где она, что она?
— Иду с кладбища.
— С кладбища?! Пешком? Это ж далеко!
— Предлагаешь устроиться там на ночевку?
— Предлагаю подобрать по дороге. Еду с работы в твою сторону.
— Спасибо, не надо.
— Зачем ты туда ходила?
— Навещать тех, кого ты не успел вылечить.
Потом она пожалела, что не согласилась. Центральная автостанция была закрыта, о чем она забыла, вдобавок ко всему разверзлась небесная душевая. Пришлось спрятаться под козырек лотерейной будки и ждать, пока сантехник поднебесья перекроет воду.
Живя без собственного багажа памяти, она легко несла в себе чужой. В плотной завесе дождя ей виделся двухэтажный пансион, который держала мать Федора Линде в деревне под названием Лембияла. Именно там и встретились зимой 1910 года Владимир Канторович и Федор Линде.
Все где-то встречаются впервые: на партсъезде, в приюте для инакомыслящих, в дурдоме…
Форменная глушь. Ближняя станция Мустамяки — в двенадцати километрах. Туда Владимир Абрамович и сбежал после обыска. Всяческий люд находил пристанище в населенном, как улей, доме. Анархисты, бунтовщики, даже юный Мандельштам.
Линде, отчисленный из университета за неуплату, писал там вводную статью к «Философским принципам математики» Кутюра. Взяв разгон, он продолжил свои собственные размышления в книге «Строение понятия. Логическое исследование». Этот труд долго не находил издателя, но все же удача улыбнулась, и с этой ошеломляющей новостью Линде примчался к Канторовичу в Михалево. Дом закрыт. Но досада сменилась радостью — в эту минуту Владимир Абрамович возвращался из суда. Вечером они выпили за успех, а наутро пошли вместе в судебное заседание. Линде был любопытным…
«Не будь революции, он стал бы великим математиком», — думал Владимир Абрамович, разглядывая рукописные страницы с сотнями математических формул, тянущихся длинной колонной к доказательной цели. Бесплотность мысли и напряженный темперамент ума… Знаки, символы, черточки — в эти строгие формы укладывалось логическое размышление. Своего рода музыкальная символика. Линде и музыка. Рыдал, слушая Бетховена…
Иерусалим меж тем выплакался и прояснился взором. По рельсам — трамваи по выделенной полосе все равно не ездят — она дошла до магазинчика с наружным прилавком, разжилась теплой питой и хумусом.
Дома она поставила чайник и включила компьютер.
На экране вовсе не Линде, а Давид. Импозантен, брюшко оттопыривает пальто. А усы! Отрощенные, с витыми кончиками, которые он, нервничая, подхватывает острием языка…