Товарищ вагоновожатый вернулась по звонку за посудой и сообщила, что пора готовить документы, подъезжаем к границе.
Паспорт и визитную карточку Яков Абрамович хранил в папке между статьями о правовых идеях в советском законодательстве, о коллективном договоре как юридическом институте, о юридических последствиях объединения германской марки и даже о сделках, совершаемых при посредстве телефона. Логика проста — портфель с рукописями потерять невозможно.
Вот он, Яков (Янкель) Абрамович Канторович. Родился в 1859 году 25 сентября по новому стилю, проживает по адресу Невский проспект, 82, кв. 76. В визитной карточке он значится издателем журналов «Судебное обозрение» и «Вестник судебной практики». Немцам это ни к чему, а наши могут и полюбопытствовать: кто таков, чем занимался за границей.
То, что он сын купца, мещанина 2-й гильдии Абрама Боруха Иоселя, что умершую, но прежде родившую его, Якова, жену отца звали Фейга Сара, а вторая жена Бася родила отцу Владимира, — пограничникам знать ни к чему. Равно как и то, что он, Яков Абрамович, внес пару мелких поправок в конспект договора. Как все пройдет в Генуе? И что даст нам подписание на практике? Продвижение в военной сфере. Доступ к использованию достижений германской военной промышленности, возможность изучать современные методы германского генштаба… Рейхсвер, со своей стороны, будет готовить группы летчиков, танкистов и специалистов по химическому оружию, обучать офицеров обращению с тем оружием, создание коего, равно как и владение им, прежде запрещалось.
Поезд остановился. Два ражих немца шлепнули печати в паспорт и ушли. А вот советские взялись придираться. Не к нему, к товарищу вагоновожатому. «Пошла вон, б., немецкая шпионка, мразь!» Услышав брань и визг, Яков Абрамович вышел из купе и встал у окна. Пренеприятные юноши тащили ее по платформе к какой-то будке. Из-за багажа он не мог покинуть вагон и броситься на помощь. Оставалось уповать на Рапалльский мир, который непременно положит конец шпиономании.
Яков Абрамович вернулся в купе. Свидание с домом на Невском оттягивалось. Как же соскучился он по дому, по русской истории, которая жила в нем. В 1834 году инженер-майор Брюн выстроил это здание для себя. На первом этаже был музыкальный магазин. С 1836-го по 1849 год там работала постоянная выставка «Общества поощрения художников». В 1863 году, когда Якову Абрамовичу было неполных четыре года, в нем поселился писатель Лесков, о чем с придыханием рассказывали родители. В 1892-м на первом этаже открылась лечебница «Общества врачей-гомеопатов», а в 1900-х — кабинет искусственных зубов И. Гиршфельда.
Если что-то, кроме непрерывной работы ума, и способствовало долголетию Якова Абрамовича, так это гомеопаты и зубной врач Гиршфельд, находившиеся под боком. Гомеопатия снимала приступы сенной лихорадки, а искусственные зубы легко измельчали пищу и на вид ничем не отличались от собственных.
Поезд стоял. Снег падал на еще не проштампованных пассажиров. Контроль обычно начинается с головного вагона. Кто-то курил, кто-то ходил вдоль рельсов, а Яков Абрамович, выйдя из купе, смотрел в сторону злосчастной будки. Что если В. отговаривал его не зря?
Но вот дверь будки отворилась, и избитую вагоновожатую повели к вагону. Яков Абрамович бросился в тамбур и, как присяжный поверенный, потребовал объяснений.
— Ошибочка вышла, — сказал один из них. — Обознались.
— Предъявите документы! — не отступал Яков Абрамович.
— Отдзынь, жид, схлопочешь, — пригрозил кулаком второй, и они оба спрыгнули с подножки вагона.
Раздался свисток, вагон тряхнуло.
Едем? Нет, стоим.
Простой. Видимо, не все еще проштампованы. Оставив Якова Абрамовича наедине с изнурительным ожиданием, она вышла из дому, и, петляя по безлюдным улочкам, добралась до музея Ислама. Когда-то — сейчас все это кажется далеким прошлым, — она наведывалась в гости к сакральным вазам, нарисованным каллиграфическим шрифтом арабской вязи, и к серебряной утвари, найденной в кувшине одиннадцатого века. Когда-то богатый испанский торговец спрятал ее туда по пути в Персию. Но самое любимое — это выставка всевозможных часов и их внутренних механизмов. Остановившееся, не прикрытое циферблатом время подчинено арабской системе счета. Запертое от глаз посетителей, оно все так же скалится оголенными шестеренками, дразнится усатыми стрелками.