Утро выдалось прохладное, ветреное. Яркие кленовые листья носились в воздухе и оседали на головных уборах.
Видимо, все доктора юридических наук имеют что-то общее в облике, — подумал он, бросив взгляд на покойного. — Те же усы, облегающие верхнюю губу, те же большие глаза, только теперь закрытые, но не до самого предела.
Светские похороны тянутся не в пример дольше иудейских. В указанное время религиозные евреи собираются в ритуальном зале и обращают свои молитвы и прощальные слова не к видимому лицу, а к упаковке, готовой на вынос. Дежурная процедура завершается погружением в землю савана с телом и чтением Кадиша. Ни венка, ни цветка.
А здесь все с букетами. Владимир Абрамович хоть и не дышит, но присутствует, и лоб его открыт для целования.
Павел Исаевич занял очередь. Народу собралось немало, одних Заславских целая дюжина, и каждый желал приложится ко лбу еще целой, во всех отношениях, личности.
— Немыслимо, ужасно, невозможно, — говорил Яков Абрамович стоящему рядом с ним в очереди Павлу Исаевичу, — помню Володю малышом… в 1887 году, когда я получил диплом юриста, он еще под стол не ходил… Он легко мог бы получить докторскую степень… Хотя зачем она ему… теперь… Немыслимо, ужасно, невозможно.
Пространный некролог, написанный Люблинским и опубликованный в «Былом» с запозданием, был целиком зачитан автором в номинальном присутствии виновника.
Так распорядилась Полина Абрамовна.
«Скончался наш друг, Владимир Абрамович Канторович, литератор, общественный деятель, постоянный сотрудник «Былого» и других современных изданий.
Русская публицистика потеряла в нем чуткого, пытливого человека, обладавшего в высокой степени тем, что можно назвать чувством справедливости и общественной совестливости. Это сказывалось в его злободневных статьях и соответствовало его внутреннему облику. Таким знали его близкие, друзья и знакомые, все, кому приходилось сталкиваться с ним на жизненном пути.
Политика текущего дня с ее дрязгами не была его подлинным призванием. Его интересовали общие политические идеи в их культурно-философском преломлении.
С удалением от активной политики и непосредственного участия в общественной деятельности во Владимире Абрамовиче креп интерес к истории русского общественного движения, преимущественно недавнего его прошлого. За короткое время при самых неблагоприятных условиях Владимиром Абрамовичем были написаны и напечатаны в «Былом» статьи «Александра Федоровна Романова», «Французы в Одессе»; в «Еврейской Летописи» напечатана статья «Бунд» накануне февральской революции». Подготовлены к печати литературные портреты-характеристики Хрусталева-Носаря и Ф. Ф. Линде. Эти работы являются не только историческими очерками различных моментов революционного движения, но и небольшими этюдами по истории русской революционной интеллигенции. В этих изящных по форме произведениях, проникнутых живым, страстным чувством и остроумием, Владимир Абрамович обнаружил мастерство литературного портрета и искусство психологического анализа».
Усопшим был задуман и начат в сотрудничестве с Давидом Заславским, здесь присутствующим, основательный труд по истории Февральской революции. Созданию «Хроники» предшествовала огромная работа по сбору и систематизации материала в Музее Революции. Болезнь прервала…
Павел Исаевич замешкался. Напрашивалось упоминание тюрьмы, послужившей причиной, но в некрологе об этом не говорилось.
«Владимир Абрамович умер молодым, всего тридцати семи лет. Дарование его только развертывалось. Он любил искусство, философию, поэзию — любил это, как свой внутренний, интимный мир, куда можно уйти от политики и экономики. Однако служба поглощала значительную часть его сил, и он не мог, как хотел, отдаться вполне литературе и науке. Последние годы он заведовал экономическим отделом в петроградском отделении комиссии внешней торговли и часто над экономическими вопросами работал больше, чем этого требовала служба. Свои собственные силы он экономить не умел, не умел беречь себя. Лишь ближайшие друзья знали, что Владимир Абрамович пишет стихи и в 1915 году издал книжку под псевдонимом «Канев». Скромность и строгость к самому себе были его отличительной чертой».
Во время долгой речи, несколько тут переиначенной, не утихал ветер и листья не прекращали падать на головные уборы и одежду присутствующих.