Ничего, русский человек работает порывами, а раз Федя русский, он так и работает. Или, наоборот, он работает порывами, следовательно, он русский.
Вот именно русский, э, да что в том толку?
Новая экономическая политика вернула в столицу блестящие магазины и упитанных буржуа. Снова капитализм? «Не верю в Россию — верю в большевиков», — записал он в дневник и решил, пока на словах, оставить город, ехать после экзаменов в Видонь, дышать чистым воздухом. В деревне больше радостей и труда.
Произошла ли с ним какая-нибудь существенная перемена? Да. В отношении Д. Последствия, увы, не заставили себя ждать: пришлось лечиться. И как следует задуматься о добрых и злых сторонах своего поступка, донести до ее светлости совести, что, в сущности, ничего такого не произошло.
Укреплению духа способствовали и экскурсии. В Пулковской обсерватории, расположенной на высоком, заросшем лесом холме, Федю заинтересовал 30-дюймовый рефрактор длиной в 7 сажен. Да и сами комнаты, окрашенные в синий цвет, настраивали на звездное чувство.
В Гатчине, примечательной своим дворцом и английским парком, они катались на лодках по озеру, после чего крепко спали в роскошных кроватях, в каких доселе спать не приходилось. Дворец снаружи ничем особым не поразил, внутреннее же его великолепие, несмотря на удобство спальных мест, вызвало у Феди неприязнь. Думалось о закулисной жизни царя и его отродья, скрытой от народных масс. Да лучше с голоду издохнуть под знаменем Коммуны, чем сытно есть при Романовых!
Белокаменная произвела благоприятное впечатление, но то, чего ждал Федя, пожалуй, не исполнилось.
«Выехали они ночью, поезд шел 23 часа, и приехали ночью. В дачном вагоне не было спальных мест, так что спали сидя или полулежа. 27 мая в 11 часов вечера показалась Москва. Фабричные трубы, многоэтажные дома, масса рельсовых путей. Новгород более способен сразу произвести цельное впечатление. В Москве, как в архиве, нужно копаться. Новое притиснуло старину, и окунуться в Москву историческую оказалось непросто.
На Николаевском вокзале была обычная толкучка, на площади перед ним — масса советских извозчиков, легковых и ломовых. Наняли ломовика за 40 тысяч и 10 фунтов хлеба, погрузили на него 20 пудов провизии, одеяла, чемоданы, нескольких девиц и отправили на Плющиху, а остальные 60 пошли пешком. Прямо перед ними высился большой и еще не совсем достроенный Казанский вокзал, увенчанный многоярусной башней.
Стало темненько. Кое-как ощупью добрели до Плющихи. Нашли 4-ю Ростовскую, дом 3. Обитатели экскурсионной станции уже спали. Домишко так себе, помещение неудобное, но зато под плакучей ивой можно распивать чаек, выйти на берег Москвы-реки, поиграть и попеть, собрав массу любопытных, с виду немного наивных москвичей. Итак, пошли обозревать окрестности».
Сама Москва-река Федю разочаровала.
«Историческая река, на которой стоит громадный город, оказалась водою беднее Ждановки. Даже как-то оскорбительно было видеть чуть ли не на самой середине реки мальчишек, которые, засучив штаны, стоят и ловят рыбу. За рекою был Брянский вокзал, его большое здание портило картину. С Дорогомиловского же моста открывался красивый вид. С колокольни, которая там же, более отчетливо виднелись поросшие лесом Воробьевы горы».
На дверях храма была икона, каковых Федя доселе не встречал.
«Смотришь слева — видишь лик Христа, прямо — дух святой, справа зайдешь — Отец, а общее решение ребуса — Святая Троица».
Два раза посетили они Третьяковскую галерею. «Многие картины были, как старые знакомые, прежде виданные им на открытках, в журналах и альбомах». Самое сильное впечатление получил он от картин «Убийство Грозным сына», «Христос в пустыне», «Отправление на казнь боярыни Морозовой», «Меньшиков в ссылке в Березове», «Казнь стрельцов». Еще от картин Левитана.
«Но разве сравниться Третьяковке с музеем Александра III, где собраны скульптурные чудеса? Темы для осмотра были: Египет и Эллада».
Их разбили на две группы. Федя попал в Элладу. Особенно запомнились ему фигура дискобола, копия с Венеры Милосской, Афина Паллада, Аполлон и Давид Микеланджело. Взглянув одним глазком на бестелесный Египет, он не пожалел, что был во второй группе.
Оттуда они пошли в Кремль.
«Перво-наперво перешли с Каменного моста, что у храма Христа Спасителя на Волхонке, на другой берег Москвы-реки. Начинали с того угла, где Неглинная, заключенная в трубу, впадала в Москву».
Внутрь Кремля их не пустили, что огорчило, но зато прямо у его стены был устроен привал с песнями.