Нет, нет, и нет.
— Так зачем же ты позвала меня в среду?
— Четверг не влезал в размер и не рифмовался с «разрушенными городами».
Не желает она, чтобы зажглось новое солнце!
Демаскировать Валю Н. не удалось. Такое возможно лишь при полном сближении.
На снимке 29-го года его рука грузом лежит на ее плече. Валя Н. смотрит прямо, видит насквозь. Взгляд как с расстрельных снимков. У Федора Петрова наган в кобуре. Без приказа он не стреляет. Разве что в щенка, наделавшего лужу.
Эйн-Карем
Самоизоляция привела Шулю к неотвратимому решению, и она назначила Арону встречу в живописнейшем уголке Иерусалима, у источника, где произошло судьбоносное свидание двоюродных сестер, Марии и Елизаветы.
Эйн-Карем — излюбленное место туристов. Церкви, монастыри, кафешки и дорогие рестораны, при некоторых номера, если приспичит, но главное — природа, безлюдные тропы посреди волшебной горной растительности, которую никто пока что не отменил.
Школа, где училась Шуля, называлась «демократической». Там им честно рассказывали, что Эйн-Карем — арабская деревня и что минарет над источником возведен в шестнадцатом веке. Новых репатриантов, в большинстве своем антиарабски настроенных, возмущает соседство минарета с христианской святыней. Но даже в продвинутой школе новозаветные апокрифы не рассматривались, упор делался на ханаанейский период. Тогда, более трех тысяч лет тому назад, неподалеку от источника было крупное поселение, а в период Второго Храма к нему прорубили тоннель.
Деревня как цвела с ханаанейских времен, так и цветет, разве что вода в источнике утратила божественную силу. Прежде паломники уносили отсюда увесистые бутыли, теперь же при подходе к источнику выставлен предупредительный знак на четырех языках: «Вода не для питья». Что ж, протухает и святое.
Цвел миндаль, Арон опаздывал на 15 минут.
Обойдя источник справа, Шуля круто взяла в гору. С верхотуры открывалась панорама монастырского сада с виноградными лозами и грядами разноцветных распускающихся тюльпанов. Ворота французского монастыря, где содержались дети с остановкой развития, были закрыты, но Шуля знала код. Медленно расходящиеся железные махины распахнулись. Навстречу ей по огромному пустому двору бежал араб-охранник.
— Нельзя, госпожа Альтер, нельзя, — махал он руками, — карантин! Волонтеры уехали…
Неожиданное появление человека на экране монитора теперь вызывает страх.
— А кто с детьми?
— Матушки.
— Как они справляются без волонтеров?
— Никак.
— И что же будет?
— Таков указ министра здравоохранения, — развел он руками. — Медсестры заходят в масках и костюмах, дети при виде их истошно кричат. Бедные матушки не могут привести их в чувство. Плохое время для этих детей, госпожа Альтер. Спасибо, что не забываете.
Вдыхая аромат бело-розовых цветов миндаля, Шуля думала о том, сколь мелки ее переживания по сравнению с тем, что рассказал ей араб-охранник.
В сумке трещал телефон. Арон прибыл, ждет ее у источника.
Удар в гонг
Машина остановилась у входа в ресторан-курильню с двумя черными иероглифами на золотом фоне. Внутри — сплошные зеркала: слева, справа, в глубине и даже на лестничных пролетах. В кассе тучный китаец, голый по пояс, перекидывает костяшки счетов: он почти полностью загораживает собой длинную комнату, где в полутьме виднеются силуэты людей. Китаец с бульдожьей мордой ведет его в отдельный кабинет. Влюбленная парочка воркует по-английски над огромным блюдом с перламутровыми лангустами, на столе — гора полых пунцовых панцирей. Китаец — впереди, он — за ним. Поднявшись по лестнице, он оказывается в пустой комнате со створчатыми дверьми, на каждой — по зеленому дракону.
Бородин должен быть здесь через десять минут. Он прибыл из Уханя в Пекин за два дня до начала слушания дела по поводу ареста его жены Фани. Анатолию Канторовичу, юридическому советнику посольства, предстояло защищать Бородину перед китайским судом.
— Что подать, мистер? — спросил китаец.
— Байцзю, бутылку минеральной воды.
Духоту пекинского лета 1927 года раздувал вентилятор. Его лопасти, как в прошлые лета, двигались с той же скоростью по часовой стрелке, а вот лопасти советской машины, внедрявшей революционный дух в китайские массы, утратили прежний ритм движения, а порой и вовсе крутились впустую. И все — из-за заклятого врага Советов, титулованного бандюги Чжан Цзолиня, возглавившего Армию Умиротворения Страны. Теперь он распоряжался сухопутными и морскими силами, к нему же примкнули и белоэмигранты.