Обеденный стол, на котором некогда утопал в цветах Владимир Абрамович, был уставлен яствами, приготовленными старушкой Шейной Леей с помощью Полины Абрамовны. В ожидании опаздывающих стыла еда. Лева развлекал присутствующих.
— Люди, вы не представляете себе, сколь необъятна наша страна! И везде — границы! На юге и на севере, на западе и на востоке, по горам и пустыням, по морям и рекам, в дремучих лесах и степях, повсюду! И мы в жару и холод, летом и зимой, ночью и днем стережем их нерушимость! Ура нам!
Кому, собственно, ура?
Всем домочадцам из куплетов Владимира Абрамовича со страницы 46–49. За исключением служанки, которую, как и нынешнюю, Иринью, к столу не позвали, хотя именно она и накрывала его.
— В высокогорных участках в центральном Тянь-Шане границу охраняют верхом. Представляете меня верхом на коне!
Звонок в дверь.
А вот и Ляля с Федей!
Букетик и тортик.
«Хорошо, когда семья большая и дружная, — думала Иринья, взрезая острым ножом шоколадную гладь вафельного тортика. — А вот не раскупят у кондитера все торты — куда их? Этот-то не пропадет, а кремовый с розами? На такой Федор Петрович не раскошелится. Он каждую копейку считает. На день рождения преподнес носовой платок: „Вот умру я, будешь, Иринья, слезы лить и моим платком утираться“. Это он, конечно, по-русски пошутил. Евреи так не шутят. Хоть счет деньгам знают. Но не все. Лева щедрый. Как услышал про ее собственных детей, что они у нее по голяшкам протекли, а подросли — и голодом мрут», — тотчас две посылки в деревню отправил.
Розы в хрустальной вазе выглядели усталыми, Иринья подкормила их сахаром, авось подымут головы, — и вынесла в залу.
— Изящная подпорка, — захлопала в ладоши Ляля и прислонила грамоту к вазе.
— Тортик нести? — спросила Иринья у Федора Петровича.
— Погоди! Дождемся чаю.
Иринья ушла на кухню, налила себе щей, натерла чесноком горбушку, да вовремя спохватилась. За чеснок и нечаянное упоминание Бога ее ругают, но в целом семья хорошая. Слава Богу. И она сыта, и дети не голодуют. Привела ее сюда хмелевская Дуня. У той был адрес другой семьи, но Иринья за ней увязалась. Авось кто подберет. Несколько дней ждала от Дуни ответа, слоняясь по вокзалу и пугаясь милиции, даже если та была вдалеке совсем, — и вдруг видит, словно бы во сне, Дуня рукой ей машет, пойдем, мол, есть место.
Иринья высморкалась в подарок Федора Петровича. Как вспомнит — так в слезы.
«Что ваша знакомая умеет готовить из мясных и рыбных блюд»? — спросила ее Полина Абрамовна.
«Щи».
Та сделалась, что коршун, Господи помоги…
Помог. Хотя упоминать Его здесь ни-ни, уволят.
Явился Арон с продуктами, откупорил вино, выпил стакан залпом, заел сыром, сообщил новость — его выставила Йоэль.
— Шуля поможет. Отправь к ней жену на консультацию. Временно воздержись от поездок на Мертвое море… Перестаньте куролесить и читать меня вслух… Слова материализуются. Из-за вас на меня напал абиссинец.
— Какой абиссинец?
— Из статьи мадам Канторович.
Федор Петрович бубнил свое: …проявления любви, не направленные непосредственно на продолжение рода, сексуальные переживания детей… использование собственного тела в качестве объекта сексуальных переживаний… сексуальные извращения взрослых и подростков… онанизм, однополая любовь, поцелуи, свидания, стремление к совместному времяпрепровождению, наконец, половые сношения с сознательной целью не иметь потомства…»
Любопытная Иринья подглядывала из-за угла.