4.
Облака, похожие на хлопья грязной ваты, медленно уплывали за гряду гор, нависших над городом, ветер тихо шелестел остатками листвы серебристого тополя, под которым Кира лежала на раскладушке. Ей было жаль дерево, бабушка говорила, что тополь такой же старый, как и дом. Видимо корни его уткнулись в камень, ему не хватало воды, и он медленно погибал. А, может, это какая-то кармическая связь? Умирают же собаки на могилах своих хозяев. Кира вздохнула, перевернулась на живот. Тимур, развалившийся рядом с раскладушкой, поднял голову, вопросительно уставился на хозяйку, вильнул хвостом, потянулся, зевнул, обнажив зубы до премоляр, и опять улегся. Душно... Смолк стрекот цикад, казалось воздух потяжелел, насытившись влагой, до слуха Киры доносился едва слышимый рокот. Внезапный порыв ветра взметнул сухую землю, раздался удар грома, поднимая фонтанчики пыли, упали первые капли дождя. Тимур подскочил, вопросительно посмотрел на хозяйку, махнув хвостом, потрусил к веранде. Сложив раскладушку, она поспешила следом.
Кира не могла подавить состояние беспокойства, все тело словно гудело от внутреннего зуда. Она успокаивала себя, что, возможно, виной тому была гроза, надвигающаяся на город, но в потаенной части ее сознания зрела мысль, что дело не в грозе, а в том, что сегодня должна была играть на банкете у Качевского... Кира видела его дом. Большой, сложенный из местного белого камня, он был на удивление прост и изящен, словно белая чайка присела отдохнуть на выступе скалы. От особняка вниз спускался каскад ступеней к маленькому пляжу, у деревянного причала которого, словно пес, поджидающий своего хозяина, всегда покачивался большой двухпалубный катер. Иногда, глядя из окна мезонина на бухту, она видела катер Качевского. Оставляя за кормой вспененную воду, из которой чайки жадно выхватывали рыбу, поднятую из глубины мощными винтами, он стремительно скользил, едва касаясь глади моря, и вскоре исчезал, маленькой точкой уходя в горизонт.
Вчера к ней подошел Жорж, сказал, чтобы она была готова к пяти вечера. Протянул коробку со словами, - "наденешь. На банкете соберутся солидные люди". Дома, раскрыв коробку, она достала черную юбку, белую шелковую блузку. Качевский не забыл и бижутерию. Кира взяла обруч, состоящий из трех тонких металлических колец, соединенных вставками из красного камня, очень похожего на сердолик. Подошла к зеркалу, надела обруч на шею. Глядя на камни, Кира неожиданно подумала, что в сумерках уходящего дня, камни на обруче блестят как капли крови...Капли крови на ошейнике для рабов.
Резко хлопнула створка, Кира вздрогнула, посмотрела в окно. Старый тополь натужно скрипел, раскачиваясь под ударом налетевшего шквала, теряя последние листья. Подхваченные потоками воздуха, они взмывали вверх, обретя неожиданную свободу, и растворялись в туманной мгле ливня. Мысль о том, что дерево может не выдержать, и сломаться, вдруг возникла в ее голове, и ушла, лишь слегка царапнув душу. Кира отвернулась, сняла с шеи обруч, аккуратно положила в коробку, спустилась вниз в гостиную. Не включая свет, подошла к пианино, немного поколебавшись, села, взяла аккорд, проиграв хроматический ход, неожиданно с силой ударила по клавишам левой рукой. Какое-то время прислушивалась к глухому ворчанию басов. Из-под пальцев, медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, стала зарождаться мелодия.
"Где ты... Где душа твоя, и сердце твое...", - она играла, закрыв глаза, она дышала в такт с живым существом, дышала в едином ритме. Ритме и...печали. Взлет пассажа, и мгновенное падение... Взлет и падение... Тоска польской души и сердца.
Кира будто слышала голос бабушки.
"Ты играешь излишне сентиментально, но это не твоя вина. Чтобы понять, надо страдать.
- А он страдал?
- Да.
- Но как сыграть так, чтобы это не было сентиментально? Как почувствовать это страдание?
- Для этого надо быть Шопеном".
Ритм прерывается, как прерывается дыхание у тяжело больного человека. Нет выхода: печаль и тоска.... Одиночество как крест, как возмездие ... Только за что? Кира внезапно обрывает игру, пристально смотрит перед собой, в темноте явственно проступает картина: женщина поднимает руку, проводит по темным блестящим волосам. Этот жест руки... Она вдруг поняла, что узнала женщину, которая сидела рядом с Жоржем...
Ровно в пять часов подъехал Жорж. По тому, как он угрюмо кивнул, поняла, тот - не в настроении. Бросив на нее взгляд в зеркале заднего обзора, хмуро произнес: "Зная твои привычки, сразу предупреждаю, - не выделывайся. Сидишь, тихо бренчишь свои блюзы, по сторонам не пялишься. Никаких шампанских и бутербродов, в перерыве на кухне тебя покормят. - Он колюче сощурил глаза. - Что молчишь? Язык проглотила?
- Что говорить, все будет исполнено, товарищ фюрер! - едко бросила Кира, глядя в окно.
- Ну, ты и... - Жорж вывернул руль, джип резко затормозил, едва не врезавшись бампером в ажурную решетку ворот. В раздражении посигналил, ворота медленно распахнулись. Машина, въехала на территорию парка, свернув на боковую дорожку, покрытую морской галькой, подъехала к заднему фасаду дома. Сидя в машине, Кира смотрела, как Жорж о чем-то говорит с невысокой, высушенной словно вобла, женщиной. Лицо ее было с легким желтоватым налетом, как у людей, перенесших гепатит. Коротко стриженные светлые волосы лежали аккуратной челочкой над тонкими выщипанными бровями. Взгляд ее, каким она посмотрела на Жоржа, был невыразительный, словно смотрела не на человека, а на стену. Женщина кивнула, поджав губы, уставилась на Киру светлыми бесцветными глазами. Жорж открыл дверцу, Кира вышла из машины, под пристальным взглядом женщины подошла, стала рядом.
- Пройдемте, - сухо бросила женщина. Открыв дверь, посторонилась, пропуская впереди себя Киру. - Жорес дал мне четкие указания насчет вас.
Интонация, с которой была произнесена эта фраза, ясно показала Кире, на какое место ее определили.
- Эта комната для прислуги, здесь можете пока отдохнуть на диване, позже я зайду за вами и проведу в гостиную. Можете обращаться ко мне Анне. Как зовут вас, я знаю. Эта дверь. - Она ткнула пальцем в сторону двери, на которой была приклеена картинка с изображением Красной Шапочки. - Женская комната.