«Нет, не все», – подумала жена Бориса. Она давно уже научилась читать мысли мужа и сейчас по выражению его лица могла безошибочно проследить ход его мыслей.
Она взглянула мельком на Крыску, задержала взгляд на руках. Все было ясно, как день. – «Незатейлива и незамысловата. Пальцы короткие, только картошку ими перебирать. Беспородна! Ногти округлые и выпуклые, как глаза при базедке, – болела часто бронхитом и пневмонией. По серому с зеленцой оттенку ланит можно с уверенностью сказать, что она нуждалась, скверно питалась в детстве, поздно созревала и от того страшно завидовала подружкам. Да кто же бросит в неё камнем, в бедную, когда она в первого же встречного приехавшего на практику студента вцепилась двумя руками, как за спасательный круг. Ну и что, что бородёнка, как у юродивого, зато врач без пяти минут, к тому же – еврей, не то, что русский пьяница и забулдыга, каких у них на селе пруд пруди, но самое главное: он же ещё и в Америку грозился с собой забрать из родной деревеньки Мудищево. Господи! Да как же было ей устоять-то, миленькой? И он, шкет, прыщи онанизмом лечил, тоже женским вниманием не был избалован. В общем, встретились два одиночества. И ведь не обманул, под венец повёл, вот только в Америке дела не пошли, диплом не подтвердил, экзамен не сдал и в сионистики с горя подался. И что она теперь имеет? Козлобородик её сидит на „вэлфере“, квартирка-студия от социала – ублюдочный вариант, детей нет, а тут Семён! Холостой, ещё не старый, с доходом, да ещё с каким; с хоромами: три туалета, джакузи, сауна, две спальни, большая комната для гостей, роскошная библиотека, огромный кабинет, гостиная – свадьбу можно справлять, да ещё и большой оригинал к тому же. Приказал в прихожей, размером большей, чем вся её, крыскина, социальная жилплощадь, телефонную будку в натуральную величину установить. И установили шабашники из Польши, и подписали по-русски: „Телефон“. Ну, как ей не соблазниться, ну, как её судить? Когда в России сейчас за зимние сапоги на панель идут? Не босиком же ходить? Да уж лучше босиком, чем в стоптанных нарезать. Презирают русские плохо одетых, а что мы хотим? Азиаты! Да они этого и не скрывают, вон, какую пословицу придумали: „По одежке встречают“, да по ней же и провожают, не будешь же на улице ум свой казать. Вот и поют: „Хороша я, хороша, да плохо одета. Никто замуж не берет девушку за это“. Короче, судить крыску не будем, да и не за что её судить, с точки зрения обывателя, но вот что касается меня, да я бы с ним на одном гектаре срать не села, ну вот ни за что! Ни за какие коврижки, хоть озолоти – не соглашусь!»
– Этот бедлам на трезвяк становится непереносим, – поднялся Борис, – а не сгонять ли нам с Фимой за бутыльментом?
Когда они вернулись, Семен с мадам куда-то слинял, но пришла Эмма. Они щебетали на кухне о чём-то дамском. Глупым мужчинам понять не дано, какое это райское наслаждение – самозабвенно болтать о пустяках.
– Эмма! Я ещё на улице по тонкому запаху дорогих духов догадался, что ты здесь.
– Какие духи? Борис! Это я сама так вкусно пахну.
– Верю, не сомневаюсь, и потому позвольте отвесить вам комплимент.
– Не позволю потому, что до сих пор не выяснила для себя: комплимент – это тонкая лесть или констатация реально существующих достоинств?
– А это и неважно. Главное – это внешняя достоверность. Хороший комплимент, как и денежки, никогда не бывает лишним. Нужно только так его сконструировать, чтобы поверили.
– Не поверю.
– Еще как поверишь, – убеждала жена, – ему поверишь.
Она не ревновала. Чем больше нагуляет аппетит, тем с большим удовольствием поужинает дома. Известный принцип «Козла нужно держать на длинной веревке, чтобы создать ему иллюзию свободы» она выполняла неукоснительно. Однолюбов жена не выносила, считала их поведение ненормальным; мужчин с отсутствием интереса в глазах к особам противоположного пола тайно презирала, держала их за дефективных и называла последних за глаза кондиционерами.
А, кроме того, Эмма была красива, что говорило в пользу вкуса Бориса Натановича.
– Итак, я утверждаю, дорогая Эмма, что твоя аристократическая печень и нежнейший желудочно-кишечный тракт работают безукоризненно.
– Фи, какой натурализм! Комплимент сомнителен и не принимается ввиду его абсолютной физиологичности.
– Но ты же не спросила, на каком основании я сделал подобное заключение.
– Спрашиваю.
– Охотно отвечаю. За окрас и тургор нашей кожи отвечает печень и пищеварилка, а у тебя такой замечательный, нежный румянец, такой чудесный цвет лица, что у меня нет никаких сомнений в том, что вышеперечисленные органы функционируют прекрасно. Ну, как, поверила?
– Сдаюсь. Поверила и возгордилась.
– Хотите, девушки остограммиться?
Девушки остограммиться не хотели.
– Смотрите, – показал на этикетку Борис, – какую мы с Фимой водочку откопали. Мужик с запорожскими усами и шароварами широкими, як Днипр, отплясывает гопака, а надпись «Казачок». Ну, бог с ним, может быть, это и «Казачок». А почему мы именно эту бутылку купили? А потому, что написано по-русски. Практичные америкашки умеют торговать, не чета нашим.
– Догадливые, поганцы, – после вчерашнего пистона за осквернение хозяйского спального мешка Фимины симпатии к американскому образу жизни резко пошли на убыль
– Вы что же, – Эмма не знала, как поделикатнее сформулировать вопрос, – водку на свои деньги покупаете?
– А что тут такого?
– Да ничего тут такого нет, только мне кажется, что друзья так не..... Ладно! Это дело не мое. А знаете что? Переходите-ка жить ко мне, я вас хоть на машине покатаю, город вам покажу, а то вы так просидите на кухне весь отпуск и Америки не увидите.
– Спасибо, Эмма, будет невтерпеж – совершим дерзкий побег от Семёна.
Вечером забежал на минутку Семён, пошептался о чем-то с Фимой, вышел наружу, потом вернулся, просунул голову в дверной проем и крикнул на весь дом: «А Эмка вас к себе зовет потому, что на Борьку глаз положила!» Крикнул и убежал.
«Откуда он узнал про предложение? Ах, да! Фима! Родственничек всё же. Собственно, он мог и без злого умысла рассказать, но куда я вообще попал? Это же моральный лепрозорий! – Борис попытался смоделировать дальнейший ход событий. – Сейчас Плохиш поедет к Эмме, скажет что-нибудь наподобие: «А Борька сказал, что ты хочешь взять его за вымя» или еще что-нибудь брякнет в этом роде. Нет, не такой он идиот, чтобы пытаться такую умницу, как Эмма, на мякине провести. Он сделает всё гораздо тоньше, тщательно продумает стратегию и тактику, купит тортик для Сары, по щечке ребенка потреплет, поболтает о чём-нибудь несущественном и, уже уходя, максимально стерев с лица шкурный интерес, скажет, тепло, по-родственному улыбаясь:
– Сдается мне, что у вас с Борькой брачные игры начинаются.
– Он что? Сам тебе об этом сказал? – спросит Эмма.
– Ну, что ты! Он – мужик порядочный, – вроде заступится Семен за друга, одновременно продемонстрирует собственное благородство и тут же обдрищет старого приятеля. – Но намякивает, ох, намякивает, что ты желаешь с ним баиньки. Знаешь анекдот: «Нюра, приходи на гумно – сношаться будем», а Нюра отвечает: «Намек поняла – вечером приду». И в этом месте обязательно захихикает Плохиш, не дожидаясь реакции на его поганку, мерзенько так трясонет подбородком: хи-хи-хи.