– Ты с ума сошел, – выговаривал ему назавтра Мишка, – с дочерью туда ходить. Там же вниз по ручью арабы живут.
– Но это же арабы-друзы. Они же лояльные, даже в армии израильской служат.
– Друзы, арбузы, картузы, рейтузы, – психовал Мишка, – да они же сначала убивают, а только потом решают, для чего. Забыл, как они американского туриста зарезали? Кстати, рядом с Райскими Кущами христианина уханькали. Попросил мужик его сфотографировать, потом и их из вежливости щелкнул. Арабчики ушли, но уж очень аппаратик им понравился. Вернулись через часок, зарезали паломника и не знали, что он за это время уже новую пленку зарядил, а старую в карман сунул. Короче, проявили в полиции пленку, а на ней все трое голубчиков запечатлены. А ты говоришь, лояльные.
– А у меня с собой отвертка была.
– Не смеши! Да они тебя сначала камнями с небольшого расстояния закидают, а когда ты упадёшь, а это я тебе обещаю, даже гарантирую, они камешек побольше найдут, втроём его поднимут и на голову твою авантюрную опустят.
Стало страшно Борису задним числом, и не столько за себя, сколько за Настеньку: «Какому риску дочурку подвергал, шлимазл! – испугался он не на шутку, но, даже оробев, не преминул Его упрекнуть. – Бедняга приехал к тебе за тысячи километров, молился на Тебя, в Иордане омывался, там, где Ты крещен был Иоанном, а Ты ему не помог. Он кровью истекал, о помощи просил, верил Тебе, умирая, а Ты? Не можешь спасти? Ну, так наберись мужества и объяви всем, что чудеса творить, не способен более. Не обманывай Ты тех, кто верит Тебе. Это же безнравственно, это же нечестно, это же безбожно, наконец».
И вот появился свет на холме. Как будто кто-то с фонариком пробежал быстро вокруг вершины, обогнул гору раз, потом другой, а потом переместился луч на вершину и замер там. Если бы не ходил на эту гору Борис, он, может быть, и не обратил бы на это внимания, но теперь, зная, как обманчив размер на расстоянии, он удивился видению чрезвычайно. Поразила площадь светового круга.
Размышлял Борис следующим образом: «Корова с такого расстояния кажется размером с котенка. Если уложить по диаметру круга воображаемых котят, то двадцать хвостатых особей уместится на нём без проблем. Столько буренок, уставленных в одну линию, – это метров сорок, если не больше. Значит, человек с фонариком исключается. Это первое. Второе – это скорость передвижения пучка света по земле. Луч обогнул холм за несколько секунд. Невероятно! Откуда свет? Где источник? Можно предположить, что израильтяне изобрели такой мощный прожектор, который откуда-нибудь с Голанских высот достигает библейского холма. Можно даже представить себе, что хитроумные иудеи смастерили нечто, похожее на гиперболоид инженера Гарина (с них станется), но тогда, став лицом к Голанским высотам, обязательно увидишь источник света».
Так и не придумал Борис ничего вразумительного. Простоял до рассвета, а как только развиднелось, уже и понять нельзя было: то ли таинственное свечение исчезло, то ли его из-за солнечного света стало не видно.
Рассказал про эту диковину Мишке, а тот ничтоже сумняшеся: «Да это же патрульные вертолеты. Они тут всю ночь летают, террористов выискивают».
Наличие гиперболоида Мишка отмел начисто – слишком далеко.
Борис сделал вид, что удовлетворен объяснением, поблагодарил всезнающего Кантора, а сам в ещё большее смятение пришел:
«Какой вертолет? Что за чушь? Действительно, летают по ночам вертолеты, один даже ухитрился в Кинерет упасть месяц назад, но почему звука мотора над холмом не было слышно? Голоса арабских детишек слышно. Звяканье ведра на боку у ослика слышно, а шума работы мощного двигателя военного вертолета – нет? И почему остановился на вершине холма и замер там этот волшебный свет? Я должен зайти внутрь этого странного свечения и посмотреть в сторону Голанских высот. Если увижу источник света, ну, скажем прожектор, значит, найду объяснение непонятному явлению, а если нет, значит, я буду участником действа, имя которому – чудо! А где, как не на Святой земле быть ещё чудесам? И как можно назвать то, что необъяснимо, неохватно, непознаваемо? Это, наверное, то, каким должен быть Он! Там на коленях и попрошу у Него за неё. Торопиться надо, пока анализ в Иерусалиме не готов. Успеют написать, что есть метастазы, и ничего уже не исправить, известно ведь, «что написано пером…»
Только бы свет сегодня появился, а то поздно будет, только бы появился.
* * *
Свет возник где-то заполночь. Ещё днём смазал Борис язычок замка, чтобы открыть бесшумно дверь. В страшном волнении находился доктор Элькин Борис Натанович, и на это были свои причины. Он зашёл в обед домой и ужаснулся. В спальне стоял «запах». Он, проработавший шестнадцать лет в участковой больнице, знал, что обозначает этот предвестник смерти. Еще жив неизлечимый больной, еще ест, и пьёт, и планы, может быть, планы строит на будущее, а в палате уже ощущается характерный дух. Может быть, дух этот есть не что иное, как тлетворное дыхание старухи с косой, незримо поджидающей очередную жертву. Этот запах нельзя описать, его нельзя объяснить, его нельзя ни с чем сравнить, его можно только почувствовать. И вот сегодня он присутствует в доме. Жена стояла перед трюмо, он видел её отражение в зеркале – ничего особенного в лице, но как истончилась кожа, как похудела шея. Даже желобок под затылком, обрамленный высоко зачесанными густыми волосами, появился. Опять заныло сердце от пронзительной жалости к ней, опять эти удары под горло и пустота под яремной ямкой.
«Только бы не зареветь в голос, только бы она не заметила, как я испугался», – тревожился он, обнимая жену.
* * *
Луч света проделал свой обычный маршрут, описал круг по периметру холма и замер на вершине. Теперь вперед! Быстрей, пока он не исчез! Не сразу привыкли глаза к темноте. Борис спускался вниз, цепляясь за стволы деревьев, больше всего, боясь угодить в расщелину, и ведь почти угодил шлимазл, но успел-таки ухватиться за камни. Почти до самого ручья сполз без осложнений и тут запнулся, попытался сохранить равновесие, схватился за ветку терновника, и резануло по предплечью, кольнуло во многих местах одновременно ладонь и пальцы, он отпустил ветвь, покатился вниз, закрывая лицо руками и выставив вперед локти. Ударило чем-то по руке, прикрывающей щеку, и падение, наконец, прекратилось. Открыл глаза, вскрикнул и почувствовал, как встали дыбом волосы на темени от ужаса.
Смеялся в лицо ему некто мертвым оскалом, блестели в ночном свете желтые длинные зубы. Отпрянул назад, присмотрелся и все понял. Он упал лицом на голову мертвой лошади, той, которую они видели с Настенькой около гранатового дерева. Вперёд! Тут где-то есть бревно через ручей. Ручей невелик – метра три шириной, но берега илистые – утонешь по колено. Пробежал вниз – мостика на месте не оказалось. Решил поискать повыше, потом испугался, что тот спасительный свет может уйти с вершины холма, и шагнул в илистую топь. Зачавкало, засосало одну ногу, рванулся, упал лицом в грязь, ползком добрался до воды, с удивлением отметив, что само дно ручья каменистое, и выбрался на противоположный берег.
Они с дочуркой петляли пологими зигзагами для облегчения подъёма, когда взбирались на холм, а он теперь карабкался вверх по прямой, цепляясь за камни и не понимая, почему липнут к ладони мелкие камушки. Догадался, что кровит раненая рука, вытер ладонь о мокрую ткань брюк, и дальше, дальше! Хрипел прокуренными бронхами, как загнанная лошадь. Мелькнула мысль, что ту лошадь внизу, арабы, наверное, тоже загнали и бросили умирать. Подъём местами был столь крут, что камни, падавшие из-под ног, летели с шумом вниз к ручью. Он падал, задыхался, но не останавливался. Добрался до вершины холма, увидел свет, шагнул в освещенный круг, повернулся лицом к Голанским высотам и не обнаружил там ничего. Темень. Поднял голову вверх, огляделся вокруг – ни огонька! Тогда откуда свет? Он подошел к границе между светом и тьмой, она размывалась, не была столь контрастной, как казалось из окна, и все-таки она существовала. Вот он раскинул руки, повернул ладони кверху, и блеснула кровь на той руке, что была в световом круге. Повернулся, выставил ту же руку за грань света – ничего не освещается, и даже крови не видно. Сам свет похож на лунный, может быть, чуточку ярче, такой бывает на Севере в полнолуние, когда белым-бело от снега и когда иголки собирать можно, значит, все-таки луна? Но почему освещение столь локально, да и не полнолуние было вовсе, а тоненький серп умирающего месяца печалился где-то сбоку на небосклоне. Итак! Сие необъяснимо. Необъяснимо, как Он! Борис стал на колени, поднял лицо вверх, хотел крикнуть: «Не убивай её, спаси!», но почему-то не крикнул, а сказал тихо и, как ему показалось, очень убедительно: «Она же верит тебе, и дочка тоже верит. Не убивай».